АЛЕША СЕРГЕЕВ ПО ПРОЗВИЩУ МУСЛЯ - КЛОУН МИЛОСТЬЮ БОЖЬЕЙ

Документальное повествование

МОСКВА 2000

Фото Ю. Кузина

18ВМ 5-7873-0004-4                      

Р. Славский

 

ОТ АВТОРА

В русском цирке было много даровитых клоунов. Но ни один из них, насколько мне известно, не отмечен эпитетом гениальный.

Лишь Алексей Сергеев, более известный по прозвищу Мусля, удостоился столь высокой оценки.

В книге своих воспоминаний, озаглавленной «Почти серьезно», Юрий Никулин посвятил несколько страниц искусству Мусли, назвав его гением. В заключение Юрий Владимирович добавил: «Таких больше нет».

У каждого времени свои кумиры, свои любимцы. Любимцем цирковой публики в тридцатые-сороковые годы был клоун Серго (таким был псевдоним Сергеева). Его неповторимое комедийное мастерство вызывало восхищение даже знатоков. Вот лишь некоторые из отзывов о нем:

 

«Серго — комедийный феномен. Клоун с Большой буквы».

А. Г. Арнольд

 

«Комический талант Серго был таким же естественным, как певческий голос Шаляпина».

Г. С. Венецианов

 

«Известны исторические слова, обращенные к великому Мольеру: «Для его славы уже ничего не нужно, он нужен для нашей славы». Слегка перефразировав эти слова, я бы сказал об Алексее Сергееве, ставшем легендой арены: для его славы уже ничего не нужно, он нужен для славы нашего цирка».

Ю. А. Дмитриев

 

«Серго — теплый клоун. Видеть его на манеже — это праздник глазам и душе».

И. Н. Бугримова

 

«Если увидите Серго в работе, поймете, что он великий коверный».

А. Б. Буше

 

«Он - единственный, перед кем я снимаю шляпу».

Борис Вяткин

 

«В моих глазах Серго — идеал клоуна: врожденное чувство юмора, неотразимое обаяние, способность сочинять комические фортеля, и, наконец, дар смешить и трогать»

Д. С. Альперов

 

«Если сказать о Серго языком астронома, то он — звезда клоунады первой величины».

А. Н. Ширай

 

Щедро, исключительно щедро одарила природа клоуна-самородка Алексея Сергеева. Мне посчастливилось встречаться с этим блистательным самобытным талантом. С первого же дня он очаровал как актер-комик неповторимой индивидуальности и вызвал симпатию, как человек. Меня притягивало к нему.

У Алеши было два пристрастия, которые сохранились до конца его дней: звездное небо и книги. Они-то, книги, да еще любовь к юмору и сблизили нас.

0  жизни Мусли известно мало. Мало осталось и тех, кто знал его. Сохранилось много легенд, но они не во всем верны.

Голос долга повелел мне рассказать обо всем, что сохранила память, что записал со слов Алеши и со слов его современников, что отыскал, роясь в архивных документах, листая подшивки старых галет.

Каждая крупица новых сведений о нем представляет несомненную ценность.

Только теперь, когда рутинная жизнь освободила, наконец, от повседневных насущных дел,  забот, обязанностей, когда появилась возможность спокойных раздумий, я смог засесть за прилежную обработку всех записей.

Мною двигало желание сохранить хоть что-то, ибо по неумолимому закону времени все забывается, все исчезает из человеческой памяти.

Итак, приглашаю вас, уважаемый читатель, познакомиться с развернутым этюдом жизни и творчества гениального клоуна Алексея Сергеева по прозвищу Мусля.

 

НАЧАЛО ПУТИ

1

«Я родился 16 февраля 1915 года в городе Воронеже, в семье рабочего. Мое появление на свет осталось незамеченным человечеством, — шутливо говорил Алексей Сергеев. — В это время второй год шла мировая война, людей более всего занимали оперативные сводки с фронтов и хлеб насущный».

Рос Лёсик — так его звали дома и во дворе — тихим, смирным крепышом. С соседскими мальчишками не задирался, не озорничал, никогда не выпячивался. Самой приметной чертой его характера была самостоятельность, черта эта сохранилась до преклонных лет.

Остроглазый, смышленый постреленок во всем старался подражать старшему брату Борису, большому почитателю циркового искусства.

Работал Борис на кондитерской фабрике, а все свободное время отдавал любимому делу. У себя во дворе, на улице Кольцова, дом 75, Борис устроил нечто вроде любительского цирка.

 Вокруг Бориса сплотилась группа молодежи, также увлеченной этим искусством. Энтузиасты арены врыли высокие столбы с перекладиной в виде огромной буквы «П». На поперечину повесили трапецию, кольца, «бамбук», а чуть позднее и гимнастическую «рамку». Особой гордостью дворового цирка была предохранительная сетка, собственноручно сплетенная Борисом. По словам Алексея был он мастером золотые руки, все у него получалось складно и ловко.

Самодеятельные артисты тренировались с завидным упорством, манеж не пустовал ни днем, ни вечером. Предпочтение отдавалось воздушной гимнастике и акробатической подготовке.

Воротясь из школы и наскоро перекусив, Лёсик спешил во двор и во все глаза глядел, что да как проделывают старшие парни. Его тянуло и самому включиться в занятие. «Я все время порывался кувыркаться через голову и крутить колесо. Но Боря сдерживал меня. Ты еще ребенок, — говорил он, — у тебя слабые мышцы. Сперва надо накачать мускулатуру. Видишь, висят кольца. Начни подтягиваться. И запомни: будет трудно. Но если проявишь настойчивость — своего добьешься».

Мальчишка старался изо всех сил. Примерно через месяц он позвал брата. «Смотри, Борь, только для тебя». И подтянулся до самого подбородка семь раз. Борис похвалил братишку и сказал, что он внимательно следил за его успехами.

  Но это, Лесик   только начало. Вот когда сможешь свободно подтянуться двадцать раз...

  Двадцать? — поразился малыш, — о-го-го!

  Когда добьешься этого, тогда и начнем.

Усердия шпингалету было не занимать. Упражнялся с охотой, никто не заставлял.

Тем временем он самостоятельно научился ходить на руках и делать переднее сальто в воду.

И вот настал день, когда Алеша предъявил брату результат своего нелегкого труда. Глубоко дыша, он выпалил с горделивым чувством: «Ровно двадцать». Улыбка довольства играла на мальчишеских губах. Борис ласково потрепал рыжие вихры брательника и сказал:

— Ну вот, Лека, теперь можем и приступить.

Ученик проявил такие способности, так быстро схватывал любые акробатические упражнения, что вокруг только диву давались.

Осенью, когда начинались дожди и задували холодные ветры, самодеятельные артисты перебирались в спортзал клуба имени Карла Маркса. Это была давняя тренировочная база любителей цирка, многие из которых впоследствии станут видными мастерами арены.

Заводилой здесь был Володя Шевченко, он считался бывалым циркистом: какое-то время ему удалось поработать в воздушном полете под руководством обрусевшего итальянца Феликса Боно. (Об этом малоизвестном факте я узнал от самого Боно. В моей коллекции цирковых фотографий хранится любительский снимок, на котором Володя стоит в трико на вольтижерском мостике).

Отцом Владимира был местный провизор Григорий Шевченко, а матерью Евлампия Анатольевна, дочь знаменитого Анатолия Дурова, обосновавшегося на жительство в Воронеже и устроившего в своем доме и на прилегающем к нему участке земли уникальный музей, существующий и поныне.

Алеше нравился Володя, стройный, ладный с красивым лицом и добродушным характером. Он тоже привечал скромного юного акробата, который в прыжках выделялся даже среди многих взрослых ребят. Могли ли они тогда подумать, что пройдет несколько лет и земляки встретятся в стенах киевского цирка, два преуспевающих артиста — Владимир Дуров (с 1928 года он будет носить фамилию прославленного деда) и Алексей Сергеев, один из лучших коверных той поры.

В клуб Карла Маркса частенько наведывались артисты воронежского цирка. Одних привлекала возможность подобрать здесь себе партнера, другие приходили побалагурить, рассказывать цирковые байки, благо в слушателях недостатка не было, третьим доставляло удовольствие помогать молодым любителям, делиться опытом, подсказывать как правильно делать тот или иной трюк, а то и подержать лонжу. К числу таких людей принадлежал и Карл Фаччиоли. Итальянец по крови, Фаччиоли давно уже обитал в полюбившейся ему России, сносно говорил по-русски. Видный собой, атлетически сложенный, был он артистом-универсалом, мастерски работал на «Римских кольцах», исполнял с партнером эксцентрико-акробатический номер, выходил на манеж в качестве смешного клоуна-рыжего. Карл Иванович слыл у любителей цирка человеком доброго сердца, отзывчивым и участливым, бескорыстно, лишь из любви к своему делу, помогал начинающим артистам и советами и личным показом. Среди его восторженных почитателей был и Борис, он признавался, что многому научился у Карла Ивановича, за что всю жизнь будет благодарен ему.

Многоопытный артист-добряк уделял внимание и Лёсику. С его помощью юный акробат намного улучшил свою прыжковую технику, овладел новыми трюками. «В тринадцать лет я уже прилично прыгал, — рассказывал Алексей, — мог скрутить шесть задних сальто в темп. А флик-фляки, арабские колеса и всякие там курбеты не в счет». Замечу, к слову, научиться крутить сальто не такое простое дело. Юрий Олеша в своей автобиографической книге «Ни дня без строчки» признался: «Делать сальто-мортале было пределом моих мечтаний». Он относил «этот фантастический прыжок к каким-то таинственным возможностям, заключенным в некоторых людях». Самому ему так и не удалось овладеть этим прыжком.

Фаччиоли помог братьям Сергеевым скомпоновать воздушно-гимнастический номер на «рамке», и подготовить «эксцентрику» — так цирковые артисты в своей среде называют акробатические номера, построенные в комическом плане, исполняемые чаще всего в масках-образах. Карл Иванович отдал новоиспеченным акробатам-эксцентрикам свои клетчатые костюмы, в которых прежде выступал с партнером.

В памяти Алексея сохранилось воспоминание о его первом концерте, он состоялся на сцене того же клуба, где они тренировались. Поболеть за своих воспитанников пришел и Карл Иванович. «Он оглядел меня, покачал головой и ушел. Я огорчился: думал совсем. Но оказалось, что ходил в буфет. Вернулся со стаканом чая. Смочил мои вихры сладким чаем и сам причесал. «Поглядись-ка,— говорит,— теперь в зеркало». Я глянул и не узнал себя — джентльмен да и только...»

Первый концерт, который принес братьям Сергеевым большой успех, положил начало их регулярным выступлениям.

После трех лет гражданской войны, принесшей столько лишений, люди ожили, воспряли духом. Новая экономическая политика позволила народу встать на ноги, утолила чувство голода, появилась потребность в развлечениях. В годы НЭПа в каждом городе действовали летние сады, в которых регулярно давались дивертисментные программы силами заезжих артистов.

«Когда у Бори был отпуск, — рассказывал Алеша, — мы разъезжали с нашими номерами по садам. У меня завелись кое-какие деньжата. К тому времени я уже твердо решил, что вырасту и обязательно стану цирковым артистом».

 

2

По количеству артистов цирка, выходцев из Воронежа, с ним могут сравниться разве что лишь Одесса и Петербург. Подавляющее большинство самодеятельных акробатов и гимнастов, которые стали профессионалами, свои первые шаги делали в спортзале клуба имени Карла Маркса.

Здесь же восемь месяцев в году занимались и братья Сергеевы. Постоянно захаживал сюда Фаччиоли, который по-прежнему охотно помогал молодежи, не скупясь открывал новичкам секреты циркового мастерства. На долю Сергеевых тоже выпало немало его добрых советов. Братья питали к великодушному наставнику все большую и большую симпатию.

Как-то раз Лёсик нечаянно подслушал разговор брательника с друзьями, они говорили о сердечной привязанности Фаччиоли к какой-то Елене, бывшей наезднице. Позднее, повзрослев, Алеша узнает из разговоров старших, что в знаменитом дуровском доме, после того, как его именитый хозяин ушел из жизни, обитала уединенно, почти как затворница, вторая жена Анатолия Леонидовича — Елена Робертовна, о поразительной красоте которой судачили между собой взрослые. Слышал будущий клоун и о чудесном романе Карла и Елены.

Пройдет много лет. Алексей Сергеев займет видное положение, будет выступать в цирках столичных городов. Побывав в родном Воронеже, он узнает, что Фаччиоли по ложному доносу выслан в сталинские лагеря. Благодарный ученик будет помогать бедняге — отправлять денежные переводы и посылки.

 

3

В дневное время Борис был на работе, и тренироваться Алеша приходил один. Однажды в спортзале появился какой-то незнакомый человек. Он встал в сторонке, наблюдая за упражняющейся молодежью. Потом окликнул Лёсика, к его немалому удивлению, поманил к себе и тихо сказал: «Отойдем вон туда». Человек был хорошо одет, лицо не русского типа показалось благообразным. «Меня зовут Али Чанышев, не слыхали?» Алексею живо вспомнилось, что эта фамилия ему встречалась. Борис часто покупал журнал «Цирк и эстрада», который любознательный юнец прочитывал от корки до корки. Вот там, в хроникальных заметках и попадались сообщения об арабских прыгунах под руководством Али Чанышева.

— У меня в труппе восемь человек, — сказал Чанышев и, заглянув в глаза Алексею, спросил, — Не желаешь, молодой человек, стать девятым? Будешь работать с нами по циркам. Жалование приличное. Оденешься как надо... Я вижу — парень ты способный, вот только техника еще хромает. У нас тебя будут учить. Не заметишь, как станешь настоящим прыгуном.

Предложение было так неожиданно и волнующе, что Лёсик совершенно растерялся. Не зная как поступить, он лишь застенчиво улыбался. А тот, легонько похлопывая по Алешкиному плечу, продолжал вкрадчиво внушать:

— Сам увидишь, останешься доволен. Труппа на хорошем счету, без контрактов не сидим. Так что подумай, хорошенько подумай, а завтра я приду в это же время, дашь ответ.

До крайности взбудораженный акробат напряженно соображал: шуточное ли дело — только что его пригласили в цирк, стать настоящим артистом... А как же школа? Как дома — что скажет отец? Как отнесется мать? А вдруг это всего-навсего розыгрыш. Или какое-нибудь надувательство...

Малый жизненный опыт не позволял ему принять решение. «Поговорю с Борей, он подскажет».

Борис одобрил выбор брата и убедил родителей не препятствовать. «Все равно, хотим, не хотим, а парню одна дорога — в артисты».

На следующий день он встретился с Чанышевым, подробно выспросил обо всем и получил заверения, что пацан обижен не будет, наоборот, получит профессию.

Спустя два дня четырнадцатилетний Алексей Сергеев прибыл в брянский цирк и влился в труппу арабских прыгунов.

 

4

Впервые экзотические труппы японских, китайских, черкесских, марокканских артистов стал ангажировать в самом конце пятидесятых годов 19 столетия парижский Олимпийский цирк на Елисейских полях.

Затем мода на этнографические зрелища или как их называли тогда «колониальные» номера, распространилась на все крупнейшие европейские цирки, включая и петербургский Чинизелли.

В 1928 году в трехманежном цирке немца Ганса Сарразани уже работали артисты 37 национальностей.

После длительного перерыва в двадцатых годах XX века «Арабские прыгуны» появились и на манеже нашего цирка. Юношей я видел труппу Бедуинских прыгунов Али-Магомет-Шаха. Зрелище незабываемое. На манеж выбежало, как запомнилось, человек двенадцать кучерявых, со смуглыми лицами и сверкающими жгуче-черными зрачками акробатов, среди них двое мальчишек. Одеты все были в белые бурнусы, украшенные арабесками; головы укрыты капюшонами. Одни из них ритмично отбивали такт в барабаны, висевшие на животе, двое других тянули какую-то тягучую мелодию на рожках. Но вот бедуины —кочевые арабы — сбросили с себя бурнусы и остались в легких, светлых костюмах — штаны до колен и что-то типа рубах, расписанных местами узорчатым орнаментом. И вдруг чужеземцы принялись в бешеном темпе кувыркаться и с разбега выкручивать замысловатые прыжки, каких прежде видеть не доводилось.

Темпераментные акробаты выстраивали также на плечах коренастого здоровяка причудливые пирамиды. И вновь продолжался живой, подвижный водопад стремительных прыжков, один за другим — своеобразный акробатический  перепляс.                                                                              

На следующий день, к моему величайшему изумлению, я увидел всю их группу — они чинно прогуливались по главной улице в своей национальной одежде. Разумеется, я увязался за ними. Потом бедуины зашли в кафе и степенно расселись за столиками, а я в окно наблюдал, как они подносят к губам чашки и все разом лакомятся пирожным.                                                                                   

Потом, конечно, когда сам стал цирковым артистом, я узнал, что прогуливались они для рекламы, и еще узнал, что арабские прыжки —особый, специфический раздел акробатики; у каждого прыжка свой динамичный рисунок и свое название: «бедуинский прыжок», «арабское колесо», «арабское сальто», которое принято считать одним из трудных, удается оно лишь акробатам с высокой прыжковой подготовкой. В труппе Чанышева уверенно и красиво выполнял серию  «арабских сальто» Михаил Осташенко.

Навезенную в Европу уроженцами далекого Аравийского полуострова прыжковую новинку не замедлили включить в свой репертуар акробаты мирового цирка.

Арабские прыгуны породили подражателей, в том числе и у нас. В городе на Неве появилась труппа Али-Шах, подобного рода коллектив собрал и Али Чанышев.

 

5

Скромный, молчаливый, безобидный новичок легко прижился в Чанышевской труппе. Был он в ней самым младшим.

Алеше нравилось здесь, нравилась доброжелательная атмосфера в труппе, нравился установленный распорядок: ежедневные обязательные тренировки — у Чанышева не забалуешь. Упражняться под ненавязчивым руководством опытных акробатов, прислушиваться к их советам зеленому юнцу было не обременительно. Как прыгун он делал заметные успехи.

Понятное дело, что во время тренировок ни Алексею, ии какому другому акробату не удавалось избежать падений, ушибов, синяков, а случалось и худшее — растяжение связок. Однако с помощью различных, проверенных временем, способов, которыми издавна владели бывалые циркисты, болячки успешно излечивались.

После репетиции шли гурьбой в ближайшую от цирка столовую, потому как в труппе все холостяки, ни одного женатого.

Отобедав, разбредались кто куда. Сергеев по заведенному им самим порядку отправлялся бродить по городу, знакомиться с его обликом и достопримечательностями. Зоркий, наблюдательный воронежец пристально вглядывался в окружающее, обогащая свою память новыми впечатлениями, набираясь жизненного опыта.

Во время путешествий по незнакомому городу, Алексей любил читать афиши, которые извещали о городских зрелищах, о спектаклях в местном театре, о заезжих гастролерах, о кинофильмах; к ним он был неравнодушен, и в особенности к кинокомедиям: старался ни одной не пропустить.

В те годы на экране широко демонстрировались картины с участием замечательных комиков: Чарли Чаплина, Бастера Китона, Гарольда Ллойда, популярных датских комиков Пата и Паташона. Позднее это время назовут «Золотым веком кинокомедии».

Экранные похождения комиков давали обильную пищу Алешиной фантазии. Зрителем он был чрезвычайно впечатлительным. Живо реагировал на забавные увертки героя, на его плутовские проделки. Выйдя из кинотеатра после сеанса, акробат долго еще находился во власти увиденного. Образы, ситуации, смешные пассажи не отпустят его от себя, он будет восстанавливать в памяти подробности и фантазировать. «В это время в голове у меня рождались какие-то комические ситуации, — рассказывал Сергеев, — возникали потешные, как мне тогда казалось, трюки».

Природа одарила Алексея могучим воображением; это оно, воображение, увлекало юнца в мир причудливых видений, — это оно, остро развитое воображение, поможет ему в дальнейшем стать большим клоуном.

 

6

Странной личностью был этот Чанышев, татарин по национальности, во многом загадочный и путанный. Ни акробатикой, ни какой другой из цирковых профессий не владел и тем не менее руководил труппой. Каким образом, почему оказался он в цирке? Никто толком не знал. Неизвестно и откуда у него всегда водились деньжата.

За ним тянулся шлейф слухов. Говорили, что каждое утро, прилично одетый, он отправляется на базар. За кулисами судачили по всякому, дескать, Чанышев промышляет золотишком: скупает цепочки, медальоны, броши царские червонцы. Высказывалась и другая версия: да нет, вовсе не с золотом имеет дело, а с драгоценными камнями. Сообщали доверительно и другое, доподлинно, мол, известно ни чем иным, как только шулерскими трюками занимается.

Со временем Алеша узнает, что руководитель труппы строго соблюдал мусульманский пост Рамазан: ничего не ел с восхода до заката солнца. Но притом был страстным картежником. Случалось, что проигрывался где-то на стороне до последней копейки, спускал с себя и перстень, и часы, оставался лишь с пачкой папирос. Утром уходил на базар, а вечером заявлялся в цирк в новом костюме, на ногах шикарные туфли, весел, со всеми приветлив и добр.

Из скупых, всегда осторожных разговоров участников номера Сергеев заключил: с руководителем труппы дело не чисто, сплошной туман. Но себе самому сказал: «Нечего совать свой нос куда не надо. Не твоя это забота. Твоя забота — прыжки».

В прыжках Алеша преуспевал. Еще там у себя в Воронеже Карл Фаччиоли сказал про него: «Ты — прыгучий». И советовал подналечь на прыжковую технику. «Чем полезны прыжки?» — спрашивал он. И сам же отвечал: «Тем, что гармонично развивают все группы мышц».

Теперь, когда Алексей стал артистом и ничто не отвлекает его, он целиком сосредоточился на прыжках, стремился совершенствовать свое мастерство.

В труппе царил дух незлобивого соперничества; никто не хотел быть последним. Акробаты азартно состязались друг о другом, что само собой разумеется шло на пользу делу.

Чанышев труппу свою, как было видно уроженцу Воронежа, заботливо пестовал и очень гордился ею. Хорошо знал, как это не удивительно, личные достижения каждого члена труппы и упорно добивался, чтобы эти достижение все время улучшались. Почему-то это очень увлекало его, даже возбуждало. Чтобы стимулировать акробата превзойти самого себя, он использовал безотказно действующий рычаг — поощрение рублем.

Алеша тоже втянулся в эту захватывающую игру. При поступлении в труппу он умел делать семь задних сальто-морталей подряд. Али поднял на вытянутой руке трешницу и сказал: «Выкрутишь десять — твои». И положил, как повелось, деньги под ковер. Все, кто находились на манеже, застыли. Самолюбивый подросток, подхлестнутый гордостью, постарался — из последних сил выполнил задание. Это был первый его приработок.

Подобным образом он овладел непростым трюком: научился делать переднее сальто с места, а параллельно задался целью освоить сальто с пируэтом.

Через полгода Сергеев уже выполнял сложную трюковую комбинацию из нескольких различных прыжков — по-цирковому «комбинаций»: рондат, четыре флик-фляка подряд, затяжное заднее сальто бланшем. И это не было пределом. «В акробатике никогда не может быть сказано последнее слово». Это написал знаток предмета Жорж Стрели, профессор Сорбоны, преподававший философию, автор книги «Акробатика и акробаты». Прошло много, много лет, но взвешенная формула Стрели применима и к сегодняшнему времени.

День ото дня Алеша увлеченно тренировался и довел свою прыжковую технику до такого совершенства, что обогнал многих «старичков» труппы.

 

7

В годы НЭПа — 1922—1929 — наш цирк представлял собой довольно пеструю картину. Первое место принадлежало государственным циркам. Но было их пока еще немного. Принимали туда не всех, а лишь крупные, хорошо зарекомендовавшие себя номера. Работать в госцирке было престижно. Там для творчества артистов создавали все условия, аккуратно выплачивалось жалование. Располагались «казенные цирки», как говорили артисты-старики, только в крупных городах.

Одновременно действовали и всевозможные частные и получастные цирки. Различного рода товарищества, кооперативы «коларты», то есть коллективы артистов. Широко распространены были УЗП —Управления зрелищными предприятиями. Рассредоточены они были по разным районам страны. Существовали: Уральское УЗП, Сибирское, Дальневосточное, Закавказское, Украинское и тому подобные.

Работали во всех этих цирках артисты-середняки, начинающие акробаты и гимнасты, выходцы из самодеятельности.

Заправляли в «колартах» и «УЗП» по большей части люди сомнительной репутации, а то и просто мошенники.

Формально брянский цирк, куда приехал подросток Алексей Сергеев, принадлежал местному пожарному управлению, на самом же деле заправлял здесь всем И. Ф. Дротянкин, фигура одиозная, человек нечистоплотный. Из всех тогдашних директоров цирка Дротянкин имел, пожалуй, самую дурную репутацию. За кулисами говорили: «Жох-мужик», «плут», «обманщик», «пройдоха». Работать в его цирках артисты не любили: знали — надует, не выплатит полностью причитающиеся им деньги.

В то время, когда Сергеев впервые встретился с Прокофием Федоровичем, тот был уже в летах, но все еще не утратил былой представительности. Рослый, крупнотелый, с упитанной, бровастой физиономией, на которой выделялись черные, подкрашенные усы, Дротянкин строго следил за своей внешностью; всегда хорошо одет, гладко выбрит, аккуратно причесан. Презентабельный вид для этого дельца — средство достижения своих корыстных целей, ибо держался он преимущественно на плутовских проделках и обмане.

Свои цирки Дротянкин открывал в небольших городах и главным образом в кредит: находил доверчивых простаков — на этот счет у него был нюх — сулил им златые горы, нанимал на их деньги плотников и те сколачивали на скорую руку где-нибудь на базарной площади круглый барабан с подсобными помещениями и директорским кабинетом. Затем дошлый предприниматель набирал труппу из безработных артистов, вывешивал широковещательные афиши, приглашая публику на «грандиозное, экстраординарное представление». Именовал он цирки не иначе как «Столичный», «Элегантный», а чаще и того забористей — «Декаданс».

«Декадансы» часто прогорали. И тогда Прокофий Федорович удирал, не рассчитавшись с кредиторами и артистами, а вскоре выныривал в каком-нибудь новом городе. И все повторялось.

Чего более всего не любил содержатель «Элегантного» цирка, так это расставаться с деньгами. По этому поводу у него были выработаны особые приемы, о которых Алеша Сергеев столько наслышался от обманутых гимнастов, жонглеров, акробатов. Да и с Чанышевым он не рассчитался полностью. Перед настойчивыми кредиторами Дротянкин разыгрывал целые спектакли, жаловался на скверные сборы, старался разжалобить, а если не получалось, мог разорвать на груди рубаху и надрывно вопить: «Нате, берите! Вот он я, весь перед вами!...» Мог высосать из десен кровь и, сплевывая красную слюну, голосить страдальческим тоном: «Боже мой, как я измучен — кровью начал харкать...» Определенно этот человек обладал артистической жилкой: лицедействовал столь искусно, что кредиторы сочувствовали бедняге и отступались.

Спустя несколько лет Сергеев услышит, что Дротянкин за свои мошенничества угодил за решетку, и там же в тюрьме и умер.

 

8

Постоянные переезды из города в город стали для юного артиста делом привычным. Отработали семь, от силы десять дней и снова собирай вещички. Ему полюбилась кочевая жизнь, полная новых впечатлений, новых знакомств. Он все более и более врастал в цирковую почву, основательно в ней укореняясь.

Приноровился юнец, оторванный от дома, и к новой самостоятельной жизни.

Вошло в привычку у Алеши приходить в цирк часа за два до начала. Было интересно всматриваться в деловитую, сосредоточенную подготовку гимнастов, жонглеров, эквилибристов к своему выходу на манеж. А того более привлекали рассказы бывалых артистов. В цирке, словно на корабле, всегда находился какой-нибудь любитель «травить», красочно расписывать случаи и курьезы из цирковой жизни. Вокруг такого рассказчика — а меж ними встречались по-настоящему речистые, заслушаешься — всегда кучка охочих до занятных баек. В их числе и Алексей Сергеев.

Но вот подходило время и ему тоже идти готовиться к работе. Если Чанышев еще не пришел, парни в гримировочной бойко переговаривались, смеялись, иногда затевали спор. При хозяине же все подтягивались, разговоры только по делу.

Новенький ни во что не встревая, никому не докучая, молча переодевался в легкий костюм — некое подобие обличения бедуинов труппы Али-Магомет-Шаха. На ноги Лёсик обувал легкие парусиновые ботинки на мягкой, «выворотной» подошве, волосы, как научил Фаччиоли, смачивал чаем и аккуратно причесывал.

Глава труппы тоже надевал костюм, пудрил лицо, подкрашивал губы. И хотя никакой акробатической подготовки не имел, способен был сделать лишь примитивный кульбит да повиснуть во время исполнения пирамиды на плечах «нижнего», зато, когда начиналась демонстрация прыжковых комбинаций никто не умел куражить акробатов задорней Чанышева. У этого оригинала для каждой прыжковой комбинации и для отдельных трюков была своя образная характеристика. Так например, комбинацию из нескольких флик-фляков, которая заканчивалась задним сальто-мортале и — в темп — передним, он называл: «По копейке, по копейке, по копейке — отдай копейку». Некоторые определения в чанышевском жаргоне звучали довольно странно. Вот, к примеру, кульбит у него почему-то именовался «Дворец и крепость», арабское сальто с прыжка — «Князь и лошадь». Чанышевские наименования и по сию пору живы в цирковом фольклоре.

Алеша полюбил те невыразимые мгновения, когда подходила его очередь — он разбегался аж от самой конюшни: набирал скорость, чтобы красиво выполнить свою прыжковую комбинацию, а «под ногу» ему гиканье, свист, улюлюканье и звонче всех, пронзительнее — гортанный голос Чанышева, выкрикивавшего непонятные слова.

А после номера так приятно было тихо посидеть, расслабясь, давая отдых натруженным мышцам. Но рассиживаться не разрешал себе, спешил переодеться и бежал на места — смотреть представление. Это сделалось для него насущной потребностью. Особое внимание привлекали клоуны, комики, эксцентрики; их выступление вызывало острый интерес. Однако не все шутки смехотворов казались удачными. Несмотря на юный возраст, у любителя кинокомедий уже тогда появилось интуитивное чутье на смешное. Жадно наблюдая за выступлениями артистов комического плана, Сергеев исподволь взращивал в себе клоунское мышление.

Придет время, и костюм акробата-прыгуна он сменит на клетчатый пиджак коверного.

 

ПЕРВЫЕ ШАГИ

1

«В каждом акробате всегда сидит немного клоуна», — читаем в рассказе А. И. Куприна «В цирке». Верное наблюдение. Я насчитал двадцать шесть клоунов, которые прежде были акробатами. В их числе такие величины как Эйжен, Коко, Бонжорно, Якобино, Г. и В. Мозель, В. Бартенев.

Конечно, не все акробаты становились клоунами. А вот для Алексея Сергеева эти слова оказались пророческими.

Несмотря на внешнюю сдержанность, в его характере, каждой частичке души жила непреодолимая страсть к лицедейству, к смешным дурачествам и комедианству. Видимо, это было заложено в его генах. «После того, как я увидел на манеже братьев Манион, я окончательно понял, что клоунада — мое призвание, — рассказывал Алеша, — то, что я и раньше смутно ощущал в себе —потребность чудачить, смешить, придумывать комические ситуации — братья Манион своим выступлением подтолкнули, помогли способностям выйти наружу и проявиться».

Впечатление от номера Бориса и Виктора Манионов, которых объявляли: «Братья Альфонсо — профессора смеха» было столь сильным, что Алексей долго ходил с восторженным, сияющим лицом. Борис в роли «рыжего» очаровал молодого прыгуна. Впрочем, не только его. Исключительным комедийным даром Бориса восхищались многие. Я тоже был в числе горячих поклонников этого комики яркой индивидуальности, смешного, виртуозно владевшего приемами буффонады и никогда не повторявшегося. Он был звездой провинциальных цирков. И лишь по неблагоприятному стечению обстоятельств не стал знаменитостью столичных манежей.

Сергеев сделался тенью своего кумира, глядел ему в рот, ходил, вплоть до отъезда, за ним по пятам. «Долго потом внутренний голос звал меня, манил войти в заветную дверь клоунской профессии, — вспоминал Сергеев. Нет мечты только об этом. Утром, днем, ночью преследовало меня желание испробовать свои силы в комическом цели».

И случай такой подвернулся. Не в полной, конечно, мире, но все же каким-никаким, а клоуном у ковра он поработал.

Амплуа коверного — одно из удачных и разумных изобретений первых организаторов циркового дела. Исстари люди знали, что смех способен снимать любые психологические напряжения. Несколько столетий назад, когда еще не существовало цирка как такового, по Европе странствовали труппы канатоходцев; они проделывали на большой

высоте опасные трюки. Чтобы снимать у зрителей чувство страха, главы трупп включали в программу, как издавна повелось, комиков, которые своими веселыми шутками забавляли публику, разряжая атмосферу внутренней напряженности. Подобным образом поступали и бродячие труппы конных искусников-штукмейстеров.

Со временем кочующие конники и канатоходцы прекратили свое существование, а традиция снимать чувство страха смехом сохранилась. Теперь этой традицией воспользовались содержатели первых цирков.

Так родилась профессия коверного.

Развивалось цирковое искусство, совершенствовалось и мастерство клоуна у ковра.

Современный коверный помимо того, что развеивает комическими фортелями ощущение опасности, после так называемых смертельных номеров, имеет еще и чисто прикладную функцию — сделать незаметными для публики различного рода перестановки цирковой аппаратуры, уборку и расстилание ковра. Иногда коверный подыгрывает, как принято говорить, артистам, включаясь в тот или иной номер.

Считается: хороший коверный, и все представление пройдет хорошо.

Зимой 1931 года в челябинском цирке Сергеев повстречался с коверным Джерри. К своему удивлению, он узнал, что Василий Джерри — родной брат Кости Никольского, с которым Алексей одно время поработал в труппе Чанышева.

Джерри выходил на манеж в типичном для той поры клоунском обличье: мешковатый клетчатый костюм, парик с гривой вздыбленных волос, нос картошкой. Из реприз, которые он исполнял, Алеше больше всего нравилось как веселый коверный изображал петуха. Сперва он взъерошил волосы на парике, превратив их в петушиный гребень, потом горласто прокукарекал, захлопал «крыльями», комично склоняя голову то к левому плечу, то к правому; затем, отыскивая корм, принялся разгребать землю ногами, да так, что из-под клоунских штиблет выпрыскивался веер опилок. И вдруг, завидев шпрехшталмейстера, пустился потешно кружить вокруг него этаким фертом под стать заправскому пете, обхаживающему курицу. Ни у одного из коверных Алеша не видел эту сценку. Дома, скрытно от всех, он отрепетировал «Петуха», однако, став коверным, исполнял лишь вначале, когда делал первые шаги.

И Превозмогая смущение, молодой акробат все время крутился возле коверного, который оказался человеком простым, общительным.

В «Наверное он почувствовал, что меня привлекает клоунское дело, — рассказывал Сергеев. — Ив один прекрасный день предложил: «Давай соединимся, сделаем парных И коверных». Я, конечно, очень обрадовался. Первое время И даже не верилось, что моя мечта осуществляется. Всю подготовку Джерри взял в свои руки. Под его началом мы

быстро отрепетировали восемь реприз, включая длинную И акробатическую комбинацию, какие исполняют эксцентрики. Это у нас получалось лучше всего».

   Тем временем Василий договорился со старыми артистами Франкарди, которые до недавнего времени работали музыкальными клоунами; они продали Сергееву рыжий парик и костюм в крупную клетку.

        И вот, первое выступление. Конечно, новоиспеченный коверный ужасно волновался, как любой дебютант. Но, в общем, все прошло не плохо. «Отработали мы всего неделю, — вспоминал Алексей, — я даже не успел толком понять — что к чему. А тут Чанышев: «Собирайся. Едем в Уфу. Поезд в девять утра». Потом, на новом месте, чтобы сбить у меня охоту к клоунаде, завел свою песню: «Не пойму, —говорит, — какой тебе резон крутиться на манеже целый вечер, за какие-то гроши. А у нас попрыгал восемь  минут, получай кругленькую сумму». Но на меня его разглагольствования нисколько не действовали. Я по-прежнему хотел стать клоуном».

        Мечта Алеши Сергеева осуществится в полной мере в следующем году.

 

2

В ту далёкую пору, когда Алексей Сергеев еще только начинал свою карьеру клоуна у ковра, цирковые артисты добывали для себя работу следующим образом. Глава номера рассылал по циркам свою рекламу — плакаты, афиши, фотографии. Мастера с именем называли притом свой гонорар и срок — с какого времени свободны. Начинающие артисты прилагали доскональное описание исполняемых трюков.

Хотя Алеша не имел никакой рекламы, он тоже отправлял, скрытно от всех, письма по многим адресам с предложением своих услуг в качестве клоуна у ковра. Он был так настойчив в достижении своей цели, что упорство его в конце концов было вознаграждено. На почте, в окошке «до востребования» вместе с письмом от брата, он получил долгожданную телеграмму от директора надеждинского цирка: «Предлагаю 700 одна дорога начать пятнадцатого. Шульц».

К. К. Шульц на фоне нашего старого цирка был фигурой заметной. В прошлом атлет-борец, участник многих чемпионатов, в том числе и международных, где завоевывал первые места, он в начале тридцатых годов обосновался на Урале и стал директорствовать в цирках этой зоны.

Кристап Кристапович выделялся из тогдашней цирковой среды не только исключительным атлетическим сложением — Аполлон да и только — но еще и своей интеллигентностью. Хорошо знал цирковое дело. Наделенный чутким художественным нюхом, он первым обнаружил у неоперившегося птенца задатки комических способностей; он же первым тиснул на афише: «Весь вечер у ковра Серго». Так с легкой руки Шульца за Алешей и закрепился этот псевдоним.

Кристап Кристапович опекал семнадцатилетнего юнца с немецкой педантичностью: подсказывал что хорошо, что плохо в ремесле коверного и особенно требовательно остерегал от грубых шуток — грубость у клоунов директор не терпел на дух.

Исполнял Алеша репризы, какие видел у других кошерных, приспосабливая их под себя. В то время у него еще не сложился — да и не мог сложиться — определенный сценический характер или, говоря иначе, не вызрел образ. Он двигался ощупью, вслепую. Выручала врожденная интуиция и цепкое соображение.

После того, как сезон в надеждинском цирке завершился, Шульц по собственной инициативе написал письмо своему близкому приятелю И. В. Лебедеву, директору Нижне-Тагильского цирка, рекомендуя ему пригласить к себе молодого коверного.

Лебедев ответил, что принять протеже друга может лишь в начале октября, когда будет открывать зимний сезон.

Что же теперь делать? Как быть? Может пока вернуться домой, в Воронеж? Нет, нет, надо искать работу.

Целыми днями Алеша строчил письма — предложение своих услуг и рассылал по циркам.

— Зачем тебе Пенза. В Пензу тебя не возьмут. И к тому Же далеко. Прикинь: во сколько дорога обойдется, — внушал подростку старик-сторож Илья Макарович, в прошлом воздушный гимнаст, исполнитель опасного номера «Чёртов мост». — Писать надо в города, какие тут, на Урале: в Березники, в Пермь, можно в Челябинск, можно в Кизел, что тут еще? Салехард, Уфа — вот где пытай счастье.

Сергеев стал писать в эти города. И также безрезультатно. В окошке «До востребования» отвечали: «Вам, молодой человек, ничего».

Как тут не упасть духом. Спасибо Кристапу Кристаповичу, перед своим отъездом сделал добрый жест: разрешил ночевать в цирке. Туго приходилось юнцу — ни подушки своей, ни одеяла, спал, по выражению Анатолия Дурова «на голом полу, подкладывая под голову собственные ноги...».

 

Из рассказа А. И. Сергеева, записанного мной в Ленинграде

«В первый раз в жизни оказался я в таком положении. Только представь себе: деньги кончились, чужой город, жрать нечего. На письма никто не ответил. И никакой надежды. Я был просто в отчаянии. Если бы не Илья Макарович — золотая душа — не знаю, остался ли бы жив... Подкармливал. Утешал. У него же одолжил и на дорогу до Нижнего Тагила».

Да, круто, очень круто обошлась судьба с беднягой, тяжелую ношу взвалила на хрупкие мальчишеские плечи. Ей бы, судьбе, помилосерднее следовало отнестись к новичку, который только-только вступил в самостоятельную жизнь.

Однако есть и другое, противоположное мнение. Так, например, известный писатель И. А. Бунин считал, что «С начинающими молодыми жестокость необходима. Выживет — значит годен, если нет — туда и дорога».* ж. «Знамя», апрель, 1990 г., стр. 188

Алексей Сергеев, по счастью, выжил, значит — годен.

 

3

Сергееву всю жизнь везло на людей, которые протягивали ему руку помощи и по доброй воле направляли на верную дорогу. Их отзывчивое наставничество помогало его творческому становлению и общему развитию.

Таким человеком, принявшим сердечное участие в судьбе начинающего клоуна, стал Иван Владимирович Лебедев, более известный под именем «дядя Ваня».

Прежде Алексей знал лишь то, что когда-то дядя Ваня был прославленным арбитром и организатором чемпионатов французской борьбы.

В те годы у артистов цирка было принято обмениваться фотоснимками. Алеше часто встречались в альбомах приятелей фотографии дяди Вани, то в русской поддевке, в какой он выходил на манеж в качестве арбитра, то с обнаженным мускулистым торсом, как любили запечатлевать себя атлеты.

Бывший гимнаст Илья Макарович рассказывал своему юному подопечному, что не раз встречался в цирках с дядей Ваней, никто не умел лучше него разжигать интерес публики к борцовским поединкам.

— Я — живой свидетель, как он доводил цирк до неистового азарта... Дядя Ваня, скажу тебе, придумывал такие хитроумные уловки, что накалял интерес публики до самого высшего градуса. Один раз даже видел как болельщиков утихомиривала специально вызванная пожарная команда — разливали водой из брандспойтов... А пуще всего страсти накалялись, когда дядя Ваня сводил сразиться на ковре двух корифеев чемпионата, двух любимцев публики. И смотри, как хитро придумано. Побеждал один из них, но побеждал... как тебе сказать? Побеждал, понимаешь, спорным манером. Мать честная, какая начиналась катавасия! Побежденный заявлял, что положен неправильно, вмешивалось жюри. Шум, гам, крики, публика в тысячу глоток орала: кто — «Правильно!», кто — «Неправильно!» Побежденный требовал реванша. На следующий день объявлялась реваншная борьба. И — ничья. Представляешь. На другой день объявлена бессрочная борьба до победного конца. Билеты можно достать лишь у перекупщиков втридорога. Вот такие, брат, дела... Да, вспомнил. Знал бы ты какой фортель выкинул дядя Ваня в Смоленске — просто умора!... Ты борьбу-то когда-нибудь видал? Значит, знаешь, что до парада-алле арбитр приглашает из публики уважаемых горожан занять место в жюри, обычно человек пять-шесть. Все они рассаживались за столом. На столе, как положено, графин с водой, стаканы, программки, бумага для записи и колокольчик — звонить, если какое замечание. Некоторые члены жюри кладут на стол свои часы. И вот вообрази: во время схватки две огромные, потные туши чемпионов, обхватив друг друга, якобы в пылу борьбы натыкаются на стол. Представляешь? Ну и, естественно, стол вместе с членами жюри, вместе с графином и со всем, что было на нем — кувырк. Что тут творилось! Все вверх дном. Суматоха, тарарам, жюри в опилках барахтается, а публика ну просто умирает от смеха...

К тому времени, когда Алеша встретился с дядей Ваней, тот уже погрузнел, и почему-то напоминал молодому артисту телосложением да и овалом лица самую приметную фигуру на знаменитой картине Репина «Запорожцы» — того толстяка в красном жупане, что смачно хохочет, схватясь за округлый живот. Только, конечно, без казацких усов и без папахи. Лебедев был гладко выбрит, на голове черный берет, который, как заметит Алексей, он никогда не снимал. Одет был глава Нижне-Тагильского цирка в просторную толстовку, которая еще больше полнила его. Самой броской чертой округлого лица дяди Вани были большие серые глаза навыкате.

Новоприбывшему коверному вспомнились слова Шульца: «Вам у него будет хорошо: Иван Владимирович по-доброму относится к молодым. В особенности, если обнаружит у дебютанта способности».

И в самом деле, то время, что коверный проработал под началом дяди Вани, сыграли большую роль в творческой жизни новичка. Иван Владимирович имел исключительное влияние на Сергеева — Алексей был в буквальном смысле его учеником.

 

4

По окончании первого представления в комнату, где разгримировывался коверный, постучался старший униформист, который сообщил, что его вызывает к себе директор, завтра в двенадцать.

Алексей не на шутку струхнул: наверно, отказать хочет. Скажет: «Вы не подошли нам...» Как тогда быть? С чувством отчаяния дожидался он завтрашнего дня.

Когда Сергеев, робея и сильно волнуясь, вошел в директорский кабинет, стены которого были сплошь увешаны цветными плакатами, афишами, фотографиями борцов и артистов, он увидел на лице главы цирка приветливую улыбку. Смущение, которое только что сковывало все его тело, вдруг как-то отступило, он почувствовал себя немного свободнее.

Лебедев жестом предложил сесть и сказал, что хочет помочь молодому артисту стать настоящим клоуном... «Вы как, не против?» — выпученные директорские глаза озорновато посверкивали. Коверный понимающе улыбнулся незатейливой шутке.

Легонько постукивая карандашом по столу, Иван Владимирович обстоятельно расспросил гостя о его семье, каким путем оказался в цирке, почему захотел перейти из акробатов в клоуны? Ведь работа клоуна, как он убежден, крайне сложна. Не всякому под силу. А главное, не всякий для этого дела годен. Слово «годен» Лебедев интонационно выделил.

Робкое сердце юноши вдруг оборвалось: услышанное он принял на свой счет. В голове затуманилось. Алеша ждал — что будет сказано дальше, ждал, как ждут приговора. Но Иван Владимирович продолжал ровным тоном:

— Вот говорят: клоуном нельзя стать. Клоуном, мол, надо родиться. — директор хмыкнул. — Чепуха! Вон их сколько выпустил цирковой техникум. А сколько пришло из самодеятельности. Разумеется, надо иметь надлежащие способности... Положим, и способности не всегда гарантия, что артист вознесется на клоунский Олимп.

Хозяин кабинета задумчиво умолк. А Серго хотелось слушать еще и еще. Ведь то, о чем говорилось, имело непосредственное отношение к его, Алексея, новой профессии.

Дядя Ваня слегка оттянул рукав толстовки, взглянул на золотые часы, сверкнувшие у него на запястье, и продолжал размышлять вслух. По его, Лебедева, мнению, никакой другой вид циркового искусства не дает артисту такой возможности для самовыражения как специальность клоуна. Тут нет границ. Пробуй, ищи, экспериментируй. Делай все, что придет в голову. Захотелось на манеже танцевать — танцуй. Захотелось играть на музыкальных инструментах — играй. Только по-настоящему. Появилось желание разговаривать на манеже — милости просим. Не хочешь разговаривать или, допустим, не можешь, ладно, изъясняйся с публикой пантомимой. Господи, да что угодно. Лишь бы профессионально, лишь бы не оскорбляло вкуса.

Иван Владимирович явно увлечен своими суждениями. Ничего подобного начинающему коверному слышать о своей профессии не случалось. Говорил человек знающий, говорил просто, ясно, никаких отвлечений, все по делу, а потому особенно интересно.

Лицо былой знаменитости посерьезнело, похоже речь пойдет о чем-то важном, он сказал:

  Уж больно много нынче развелось клоунов. Но по правде говоря, девяносто процентов из них не более чем ремесленники. Спору нет, такие тоже нужны, им тоже находится место под солнцем.

Директор вальяжно откинулся к спинке кресла и продолжал рассуждать о клоунах-ремесленниках, назвал их «натасканными», а их смеховые приемы «заученными». И тут Лебедев со свойственной ему чуткостью заметил, как у парня насупились брови. Извиняющимся тоном он воскликнул:

  Ради бога, не примите, голуба, на свой счет. Нет, нет, вы — дело другое. О вас разговор дальше. Мне хотелось всего-навсего показать различие между натасканными клоунами и настоящими клоунами, как говорится, от природы, такими, скажем, как Брыкин, как Лавров Коля, как Виталий Лазаренко, как Жорж Костанди, наверняка слышали о них. Так вот, дорогой, отличаются настоящие клоуны от натасканных, также как, ну... ну скажем, натуральный сок, выжатый из лимона и бесцветные кристаллы лимонной кислоты. Мысль моя вам понятна? Ну, коли понятна, то потолкуем о вас.

Алексей — весь внимание. Интересно, что такого можно сказать о нем?

Иван Владимирович пересел из кресла на стул, придвинулся к Алеше и, поглаживая свое колено, заговорил дружелюбным тоном. Желательно, чтобы все, о чем он, дядя Ваня, намеревается сказать, было выслушано без обид. Идет? Ведь это — всего лишь доброе напутствие старшего товарища, наторелого в цирковом зрелище, молодому артисту, только-только начинающему свой путь. После дебюта, ему, Лебедеву, стало ясно, что у коверного хорошие актерские задатки, есть нутро, есть искренность, а главное, юмор у него врожденный. Уж в этом-то разбираться ему, Лебедеву, велел сам Бог. И если бы не эта искренность, не этот юмор, то, разумеется, и разговора не было бы никакого. Способности — это хорошо. Но их надобно развивать с умом. Тогда это принесет свои плоды. В будущем. А пока новичок еще очень, извините, зелен. И как цепкий начинающий мало того, что сильно волновался, но еще и прилагал излишние усилия, так сказать, чрезмерно старался. А наряду с этим в выступлении дебютанта уживалась напускная самоуверенность. Но все это со временем пройдет.

— У вас, дорогой мой, — сказал директор, — ласково глядя в глаза юноше, — есть шанс, стать настоящим клоуном, мастером. И от вас, Алеша, зависит — воспользуетесь вы своим шансом или упустите его.

 

5

Сергеев возвращался домой, а в ушах звучали слова дяди Вани — они надолго поселились в юношеской памяти.

— Я вникал в их смысл, взвешивал, обдумывал как применить все это к себе, — сказал в беседе со мной Алексей. — Я кожей чувствовал, что Иван Владимирович симпатизирует мне, хочет по-доброму помочь встать на ноги. Он говорил: «Сейчас вы всего-навсего жёлудь. А я хочу, чтобы из этого жёлудя вырос могучий дуб».

Чем больше директор цирка приглядывался к молодому коверному, тем яснее видел: у малого «нутряной» талант — талант от природы. На манеже он естественен, как ребенок, увлеченный своей игрой. Хорошо чувствует юмор. Моментами бывает по-настоящему комичен. Из такого определенно выйдет толк.

Вместе с тем усмотрел Иван Владимирович и другое — как скудны познания молодого артиста. Видимо, в свое время слишком мало пищи духовной получал. А ведь у парнишки живой, восприимчивый ум. Смог бы многого добиться.

Человек душевный, отзывчивый, Лебедев, не жалея времени, просвещал полуграмотного юнца, благо учеником он оказался усердным и внимательным, жадно вникал во всё, что говорилось ему, старался запоминать. По сути дела Иван Владимирович стал для Алеши примерно тем же, чем профессор фонетики Хиггинс для Элизы Дулитл, девушки из народа, продавщицы цветов — героев «Пигмалиона» Д. Б. Шоу.

Благодарная юношеская память пронесла через много лет глубокое почтение к своему Нижне-Тагильскому наставнику. От артистов-стариков Алексей узнал, что дядя Ваня -- человек образованный, с университетской скамьи; когда-то содержал в Петербурге «Школу физического развития», автор многих книг, организатор и редактор популярного журнала «Геркулес». (Спустя много лет клоун Серго будет с огромным интересом читать статьи в «Геркулесе», полный комплект которого — с 1912 года по 1916 год — подберут для него букинисты).

Тот первый разговор директора цирка с начинающим артистом положил начало целому ряду бесед о клоунской профессии, которые явились для подростка настоящим откровением; они ввели его, не получившего специального образования, как, например, прославленный Карандаш, Леонид Енгибаров, как Андрей Николаев, ввели в неведомый, чудесный мир искусства клоунады.

 

6

В двадцатые годы и в начале тридцатых Лебедев возглавлял цирк во многих городах. И что интересно, был он единственным из директоров, кто сам вел программу, то есть объявлял номера. Объявлял необычно стихами собственного сочинения. Вести программу и кропать рифмованные четверостишья было слабостыо легендарного арбитра. В своих опусах уважаемый Иван Владимирович любил восхвалять мнимые достоинства даже заурядных артистов превознося их до небес.

Для исполнения роли циркового конферансье, он облачался во фрак, который был ему уже мал; он выглядел в нем со своей располневшей фигурой несколько комично. Объявив номер, дядя Ваня не уходил за кулисы, как многие шпрехшталмейстеры, а усаживал свое грузное тело на стул в артистическом проходе и смотрел всю программу до конца.

Каждый вечер коверный, стоя за бархатной занавеской к ожидании своего выхода, слышал как директор объявлял своим богатырским голосом, распевно, в приподнятом тоне:

Ве-е-е-сел он и даровит

Ваш слуга покорный,

Развлечет и рассмешит

Вас Се-е-рго кове-ерный.

Время, в которое Алексей работал в цирке Нижнего Тагила, пришлось на самый размах свершений первого пятилетнего плана, разворот движения ударников. На газетных полосах и на устах людей ходовыми выражениями пыли: «Ударная бригада»... «Ударный труд»... «Ударные темпы». Лебедев, человек гибкого, хваткого ума тотчас откликнулся на злобу дня: по его указанию отпечатали и развесили по городу афиши с броским заголовком — «УДАРНЫЕ ВЕЧЕРА». Он говорил: «Раньше были бенефисы, а теперь — вот, ударные вечера». Идея имела успех. Ударные вечера прижились, их стали устраивать и другие директора цирка.

Несмотря на большую загруженность, Иван Владимирович тем не менее находил время побеседовать со своим благодарным питомцем. Внутреннее чутье знатока человеческих характеров подсказало ему, что паренек сердцем чист, а прямодушных людей бывший редактор «Геркулеса» ценил не менее, чем актерски одаренных. Из бесед с Алешей он вывел заключение, что новоиспеченного клоуна особенно интересует все, что связано с его профессией. Выло видно: молодого артиста переполняет желание разобраться в тонкостях смехового дела. И Лебедев старался утолить жажду симпатичного ему юноши овладеть, хотя бы частично, неписанными законами клоунады.

Алеше, по его словам, было в высшей степени интересно следовать за мыслями опытного наставника. Многое из сообщенного им запало в голову и помогло развитию художественных воззрений. Рассуждая о подготовке клоунских реприз, Иван Владимирович обычно употреблял выражение «кухня смеха». Клоун, говорил он, подобно повару приготовляет свое комедийное блюдо. И точно также как у поваров — один подаст на стол вкусное кушанье, пальчики оближешь, а другой из тех же продуктов настряпает черт-те что...

Молодой клоун жадно внимал поучительным суждениям Ивана Владимировича. Как-то раз тот спросил: в чем предназначение клоуна? И сам же ответил: в том, чтоб заставить людей смеяться над собственной глупостью. Ведь так? Ну, а коли так, что для этого нужно? Нужно хорошо знать природу человеческой глупости. А это, было бы вам известно, не приходит к нам в один прекрасный день. Нет батенька, это накапливается годами. Обогащается жизненными впечатлениями и собственными переживаниями. Вот так-то...

Не спуская с Алеши участливого взгляда Лебедев добавил, что при всем при том хороший клоун должен быть снисходительным к человеческим слабостям. Снисходительность же, способность прощать — свойственна, миленький мой, только доброму сердцу.

В своих беседах дядя Ваня затрагивал конкретные вопросы и в первую очередь относящиеся к профессии Серго. Он говорил: «Чем измеряется хороший коверный? Да тем — интересно ли нам, зрителям, быть в его компании. Ждем ли мы его следующего выхода. Способен ли он поднять нам настроение».

В последнее время, как он, Иван Владимирович, заметил, коверные стали чаще изъясняться с публикой на языке пантомимы. Ему же, Лебедеву, более по вкусу разговорные репризы. Острое словцо с незапамятных времен привилегия русских смехотворов. Тот же Виталий Лазаренко, о котором он много рассказывал, посылал на галерку своего человека и тот бросал оттуда заготовленные реплики. Остроумные ответы народного шута вызывали взрывы смеха. Нет, что ни говорите, а меткое слово в руках коверного подобно стреле в арбалете Вильгельма Телля. Куприн Александр Иванович — вот кто знал цену клоунской шутке, вот кто был на короткой ноге с клоунами. Александр Иванович как никто другой разбирался в тонкостях этого дела, и даже, представьте себе, сочинял для клоунов злободневные остроты.

  Как-то он зашел к нам в редакцию, — продолжал дядя Ваня, — разговорились. Помнится, он мне сказал: «Навряд ли какая другая область искусства требует такой живости ума, какая нужна чтобы придумать удачную клоунскую репризу. Ведь что получается? Публика, видя на арене веселую сценку, полагает будто придумалась она также легко и весело. Никому и в голову не приходит, что на сценку, которая пользуется успехом, затрачено куда больше труда и усилия чем, допустим, какой-нибудь прокурор затрачивает на свою обвинительную речь».

Лебедев потянулся к Алексею и, поглаживая его шею, произнес:

  Я уже говорил и повторяю, что смеховое дело — вещь непростая. Ваша работа требует непрерывных усилий, непрестанной отделки каждой детали. На этот счет у французов есть примечательное выражение, точнее сказать назидательный совет: «Polissez-le sans cess et le Repolissez,

- к великому удивлению Алеши директор заговорил по-французски, — Ajoutez parfois, et souvent effacez». Что означает: «Без конца шлифуйте и снова шлифуйте, иногда прибавляйте, но чаще выбрасывайте».

Когда я встречался с Алексеем Сергеевым в одесском цирке, он охотно вспоминал о своей работе под началом И. В. Лебедева, который, по признанию Алеши, оказал на него огромное влияние.

  Мне выпала редкостная удача: судьба свела меня с таким человеком, как Иван Владимирович. Он наставлял меня, незрелого отрока на путь; он помог понять как мало знал я тогда о деле, которому собрался служить. — Рассказывая, Серго, как запомнилось, почтительно улыбался. — Пойми, ведь начинать мне пришлось, в сущности, с ноля. До дяди Вани я понятия не имел, что такое образ, не знал, что его надо создать и вжиться в него, не знал, что такое клоунская маска, что за штука — «Прямое общение со зрительным залом», не ведал, какова роль паузы в искусстве клоунады, какова роль выразительного жеста. Иван Владимирович открыл мне глаза на то значение, какое для клоуна имеет внешний вид, ну... в общем его костюм, его грим. Во всем этом Лебедев здорово разбирался. Ведь в молодые годы он и сам был актером, играл в драматическом театре.

По словам Сергеева, от директора нижне-тагильского цирка он многое узнал из того, что составляет самую суть клоунской профессии. Рассказывал ему наставник и о клоунах минувших времен: о Цып-Цыпкине, например, о Глупышкине, о братьях Искра, о Затрутине. Алеша о них и слыхом не слыхивал. Оказывается, это были не какие-то заурядные смехачи-потешатели, подвизавшиеся в провинциальных дырах, а клоуны видные, которых приглашали в столичные цирки. Говорилось обо всем этом, разумеется, не в один день, а на протяжении недель, при всяком удобном случае.

  Особенно прочно засело в мою голову, — вспоминал Серго, — одна заповедь Ивана Владимировича: «Ищите свое, — говорил он, — ищите, как голодный ищет пищу, для клоуна архиважно искать и, конечно, находить свое. Находить свой образ-маску, находить собственный репертуар, находить свою дорогу в искусстве клоунады».

Под воздействием Лебедева неопытный юнец, ощупью продвигавшийся по темным лабиринтам комического жанра, потянулся, как он сам говорил, к знаниям, стремился расширять свои умственные способности. Знакомство с дядей Ваней стало переломным моментом в творческом становлении начинающего клоуна. «Я тогда как губка впитывал в себя все, во что мокала меня жизнь».

За те шесть месяцев с небольшим, что коверный Серго проработал в Нижнем Тагиле, он, по его собственным словам, прошел под началом Ивана Владимировича Лебедева клоунский университет.

 

8

Подходил к концу 1933 год. Перевернута еще одна страница биографии Алексея Сергеева.

После того, как ему выпала удача поработать под опекой дяди Вани, жизнь восемнадцатилетнего коверного заметно преобразилась. Во-первых, цирки стали охотнее приглашать его к себе: марка И. В. Лебедева котировалась на зрелищном рынке высоко. Артистов, которые поработали в руководимых им цирках, брали без колебаний. К тому же теперь клоун посылал директорам не пустые, ничем не подкрепленные предложения своих услуг, а настоящий рекламный материал — ленты со своим изображением, отпечатанные в типографии за свой счет. За это время он успел поработать в четырех цирках.

Во-вторых, он накопил кое-какой опыт. Совет Ивана Владимировича —«Ищите свое» не пропал даром. Теперь в репертуаре коверного появилось несколько сценок, придуманных им самим. Вот когда пригодилась его способность фантазировать. Именно теперь он мог давать волю своему воображению. Но уже не отвлеченно, не туманно, как прежде», когда выходил из кинотеатра, посмотрев очередную эксцентрическую комедию, а целенаправленно. Серго научился сознательно, волевым усилием напрягать свое вообряжение, сосредотачивая его на определенном предмете, в котором учуял зерно смешного.

— Мне стало ясно, что полнее всего как комик, я смогу выражать себя через пародии, — рассказал Алеша. — Первой из придуманного мной была пародийная шутка после номера укротительницы крокодилов мисс Ветлей.

Под этим псевдонимом выступала одна из дочерей И. М. Безкоровайного, известного в профессиональной среде содержателя цирков и дрессировщика лошадей.

Номер мисс Ветлей (а в быту, за кулисами — Валя, Валентина) был построен в восточном стиле: она появлялась на манеже в чалме и шароварах. Ее выступление широко рекламировалось. Среди эффектных трюков Валентины был один особо впечатляющий. Она ложилась на ковер, а на нее медленно наползал самый крупный из пяти крокодилов. Зрелище, прямо скажем, жутковатое. У женской половины замирало сердце при виде того, как кровожадный аллигатор с раскрытой пастью, из которой торчали кинжальные острия зубов, продвигался к беззащитной артистке. Но все кончалось благополучно. А вот дальнейшая судьба Валентины Безкоровайной оказалась трагичной: ее племянник Н. Л. Ольховиков напишет в мемуарах: «Валя вместе с сестрой Мартой сгорела в нашем семейном доме в Кисловодске...»

Произойдет это много позднее, а тогда в златоустском цирке, где встретился с ней Алеша, мисс Ветлей по ходу своего номера помещала одного из своих пресмыкающихся на стол и «гипнотизировала» его. Затем бралась руками за огромную крокодиловую пасть и несколько раз подряд то распахивала ее, то закрывала. После этого громко произносила с английским акцентом: «Парализована челюсть!»

  Эта фраза и натолкнула меня на мысль сделать пародийную репризу, — продолжал Серго. — Вот как это выглядело: после ее номера я снимал с ноги утрированный | ботинок, ставил его на край того же стола и начинал гипнотизировать, подражая мисс Ветлей. Потом одной рукой                                                                                             откидывал носок ботинка, а другой сгибал подошву, из которой торчали гвозди. «Парализована челюсть!» — произносил я с акцентом.

Вслед за этой немудрящей шуткой последовал целый ряд других пародийных интермедий, построенных в более усложненной форме с использованием средств эксцентрики и буффонады. Человек наблюдательный, Сергеев хорошо знал содержание номеров, с которыми встречался в одной программе, знал манеру, в какой они исполнялись. Это-то и давало ему пищу для смешного пародирования. Одну из таких, придуманных им, игровых пародий коверный исполнял после выступления «Метких стрелков-снайперов». Такого рода номера, основанные на поражении из мелкокалиберных ружей и револьверов всевозможных мишеней, в ту пору были широко представлены на манеже нашего цирка. Обычно в репертуар цирковых снайперов входил трюк, бьющий на эффект — расстрел шариков, укрепленных на голове партнера, а в иных случаях и удерживаемых в зубах. Именно это и обыграл Серго в пародии, фабула которой сводилась к следующему: коверному захотелось тоже предстать в роли снайпера, но мастерство свое он продемонстрировал, как и положено клоуну, в комическом преломлении. Изюминка пародии заключалась в актерской игре, в смешной обрисовке деталей.

Итак, после того как артисты-стрелки, закончив свое выступление, удалились за кулисы, на манеже появился наш чудак-человек. С любопытством молодого шимпанзе он схватил винтовку, из которой так метко поражали мишени только что демонстрировавшие свое искусство снайперы. Но у него, как у проказливого ребенка, отобрали опасную вещь. Тогда он принес огромный пистолет какого-то допотопного образца, на шее у него висит полевой бинокль. Едва он прицелился, как рабочие унесли из-под самого носа мишень. Но Серго не отступил: взял за руку униформиста и деловито отвел его к барьеру напротив артистического выхода. Затем развернул белоснежную салфетку, в которой лежала... сосиска. Клоун поддел ее на | вилку и дал держать в зубах помощнику-униформисту. Вслед за этим отмерил дистанцию, обозначив ее чертой на опилках. Тем временем ассистент успел уписать за обе щеки даровое угощение. Снайпер поднял пистолет. Сейчас мишень будет поражена. Но что это? — вилка пуста. А может это только показалось издали. Он приставил бинокль к глазам, долго всматривался. Да, сомненья нет: мишень куда-то исчезла. Может быть упала на землю? Клоун торопливым шагом подошел к помощнику. Осмотрел место у его ног, порылся в опилках... А не попала ли она случайно туда? Он заглянул в рукав униформиста, попытался вытрясти пропажу. Проделывал все это клоун очень серьезно, с полной верой в происходящее, и оттого выглядели его глупости презабавно. И вдруг в голову ему вкралось подозрение. Зрители улыбались, глядя как на лице этого простодушного чудачины зарождалась страшная догадка. Он долго, очень долго смотрел на вилку, потом также долго на физиономию плута. Этот мимический пассаж Серго проводил с блеском. Смех нарастал, растекался по всему цирку. Человеческая наивность как и глуповатые поступки всегда представляются комичными.

Дальше сюжет сценки развивался, к сожалению, упрощенно, возможно даже примитивно. Исполненный решимости довести дело до конца, коверный снимал с ноги свою туфлю, нанизывал ее на вилку, а вилку всовывал в рот ассистенту. Проделав все это он невозмутимо направлялся к отмеченной дистанции. И вдруг пистолет в его руках оглушительно выстреливал... Словно взрывной волной комика подбрасывало высоко вверх... Забавно хромая на подламывающихся ногах, незадачливый снайпер покидал манеж.

Еще более плодотворно будет создавать новое, свое Алеша Сергеев, когда попадет в ташкентский цирк, который сыграет в его творческой судьбе важнейшую роль.

 

В ТАШКЕНТЕ

1

Первое, что увидел и запомнил Алексей, когда, наконец, добрался поутру до цирка, была конная репетиция.

Приезжий поставил у ноги свой чемоданишко, перевязанный веревкой, а сам, прислонясь плечом к затененной стенке бокового прохода, усталыми глазами смотрел как человек южной наружности, темнобровый, со смуглым, нервным лицом, на вид лет пятидесяти «гонял», по цирковому выражению, по кругу тускло освещенного манежа, шестерку разномастных лошадей, гортанно выкрикивая команды и звонко щелкая шамбарьером.

Вскоре Сергеев узнает, что это был Мухамед Ходжаев,

Фигура колоритная и заметная в цирковом мирке Средней Азии. Алеша сразу же запомнил эту фамилию по созвучию Ходжой Насреддином, о проделках которого не раз слышал в радиопередаче. По натуре шумный, вспыльчивый,

самоуверенный Мухамед вместе с тем обладал добрым сердцем.

Вдруг у себя за спиной новоприбывший услышал странный звук, словно кто-то, приближаясь, стучал палкой об мяч. Алексей обернулся. Перед ним стоял не то японец, не то китаец, невысокого роста, с морщинистым, гладковыбритым лицом. Человек осведомился учтиво на ломаном русском — тот ли он артист-коверный, которого ждут? «Да, это я». Незнакомец представился экспедитором цирка, добавив, что встречал товарища Серго на вокзале, но не узнал. В голосе его слышалось сожаление и руки он держал, как провинившийся ученик.

Только теперь Алексей увидел, что японец одноногий: Культя покоилась на открытом деревянном протезе. А еще увидел сидевшую неподалеку большую черную собаку, которая, казалось, прислушивалась к разговору.

Экспедитор поинтересовался: «Где твой хурда-мурда?» Алексей недоуменно глядел на спрашивающего. — «Ну... где твоя вещь?» «А-а. Вот», — приезжий кивнул на свой неказистый чемодан. Экспедитор уставился на Алешину хурду-мурду. Желтое лицо азиата осталось непроницаемым. Покашляв нерешительно в кулак, он сказал, что поведет товарища Серго устраиваться на квартиру.

По дороге, поглядывая на спутника, который ковылял, громко стукая деревянной ногой по тротуару, и на собаку, плетущуюся следом, Алексей подумал: «В цирке, должно быть, работал, да покалечился». Так оно и оказалось. Позднее Серго узнал, что его провожатый не японец, а кореец и зовут его Ли Сун Чхон. В цирке он работал на перше верхним, а партнером у него был китаец из Сычуаня, хороший человек.

Словоохотливый Ли — так он велел называть себя — рассказал, что номер пользовался успехом. Выступали по всему Китаю, получили приглашение в Россию: Владивосток, Иркутск, Новосибирск. Потом Стрепетов порекомендовал их в Санкт-Петербург — цирк «Модерн», оттуда пароходом отправились в Блекпул — цирк там что-то особенное, нигде не встречал такого. Работали в Мадриде у Приса, в Париже у Медрано, в Будапеште — директор Бекетов, ваш, русский. Хороший человек...

Вспоминать о прошлом, о своих странствиях по свету Ли Сун Чхону, по-видимому, было приятно. Стараясь не отставать от спутника, он продолжал перечислять города и директоров цирков, у которых работал пока, наконец, актерская судьба не занесла их сюда, в Ташкент. И надо же, чтобы это случилось именно здесь, во время первого выступления...

Цирк располагался на ярмарке, был он без крыши, номер шел под открытым небом, работали тогда, сами понимаете, без лонжи. День выдался ветреный. Партнер потерял баланс. «И я упал с першом прямо на барьер, сильно ушибся...».

Получилось так, что помощь пострадавшему оказали не сразу. Рана была большая, открытая. Нога стала чернеть, от нее шел ужасный запах, начался, по словам корейца, антонов огонь, то есть газовая гангрена... В больнице ампутировали ногу.

А дальше было так: партнер уехал восвояси, а он, Ли, устроился при цирке — за животными ухаживал, артистам помогал. Женился на больничной сестре, которая выходила его...

Рассказывал все это экспедитор учтивым голосом, мигая своими косенькими глазками. А когда улыбался, верхний ряд зубов закрывал нижний, как у кролика.

Потом Алеша узнает, что цирковой народец относится к одноногому корейцу уважительно. И называют его тут Не иначе, как «Патиконя». Почему «Патиконя?» Откуда такое прозвище? Быть может оттого, что скромный, тихони? — гадал Серго. Оказывается не так. По натуре Ли — человек любезный, готов каждому услужить. Привезли, скажем, овес для лошадей, он уже тут как тут — таскает мешки; уезжают артисты, явился по доброй воле помогать грузить багаж на машину. И все приговаривает: «Патиконечку... Патиконечку...» Вот и пошло — «Патиконя».

Ли остановился возле одноэтажного кирпичного дома. И все с той же вежливой улыбкой сказал: «Пришли патиконечку».

Комната понравилась: просторная, близко от цирка, большое окно выходит во двор. За стеклом два абрикосовых дерева, на верхушке желтеет несколько ягод, остались, видимо, от урожая. И хозяева показались симпатичными. Приветливые, оба в летах; предложили вскипятить чайку. Алексей отказался — не любил пользоваться чьими-либо услугами. Оставил чемодан и снова пошел в цирк.

Еще на подходе к манежу Серго, наделенный от природы прекрасным слухом, уловил звуки какой-то знакомой мелодии. Откуда я ее знаю? Где слышал? Ах, да, «Веселые ребята». Эту кинокомедию он недавно посмотрел в Ашхабаде. Ну, конечно, песня Анюты — «Я вся горю, не пойму от чего...» Фильм восхитил молодого клоуна и сыграл в его творческой судьбе заметную роль. (Об этом речь пойдет ни ниже).

Прислонясь к затененной стороне бокового прохода, он стал наблюдать, как репетируют девушки-балерины. Руководил ими молодой мужчина, лет тридцати, стройный, подтянутый, аккуратно причесанный и собой недурен. Балетмейстер — сообразил Алеша. Как выразительно показывал танцовщицам новые движения. Повторить их девушкам удавалось не сразу.

Пианистка, женщина бальзаковского возраста, пышного телосложения с седой головой и моложавым лицом вдруг бойко смодулировала ту же самую мелодию с ритма вальса на быстрый фокстрот, зазвучавший по-джазовому. И тотчас изменился характер танца: девушки стали двигаться живо, задорно, получалось очень заразительно. Молодцы какие, фильм только-только вышел на экран, а они уже приспособили к делу его музыку.

Странно все-таки выходит, подумал Алексей, полагалось бы разглядывать девиц — вон какой выбор, а мне предводитель их интересен. Чем-то он располагал к себе, внушал симпатию.

Быть может, это предчувствие?

Ведь пройдет немного времени и балетмейстер ташкентского цирка Борис Туганов и клоун Алексей Сергеев будут связаны узами дружбы.

 

2

От природы человек пытливый, Сергеев между делом приглядывался к окружающим: оценивал, определял, делал о каждом свое заключение. Например, шпрехшталмейстер Скобелев показался ему человеком холодным и надменным. К нему, Алексею, отнесся пренебрежительно. Указал на тесную без окон каморку возле выхода на манеж и сказал сквозь зубы, что здесь обычно размещаются все коверные.

В манеже шла хлопотливая работа по замене тырсы, то есть покрытия арены. Униформисты, под предводительством дрессировщика лошадей Ходжаева, грузили на тачки старую, темно-бурую тырсу и отвозили во двор, а взамен на тех же тачках катили тяжелую, комкастую глину. Ему, Серго, не впервой наблюдать такое, но здесь его занимали ослики, впряженные в арбу с высокими бортами. Арбы доверху были гружены свежими опилками, остро пахнущими древесным спиртом. Униформисты выпрягали осликов и опрокидывали арбы, высыпая их содержимое.

Другие униформисты трамбовали глину. «Комки, комки не оставлять! — покрикивал Мухамед, — Мелко дробить, как мука дробить!..»

Неожиданно раздалось оглушительное верещание звонка. Электрик на стремянке давал пробу. Клоун подумал: какой голосистый... Новинку раздобыл где-то директор Вощакин, большой энтузиаст своего дела. В профессиональной среде Вощакин слыл прекрасным организатором, умным и предприимчивым.

Тем временем арбы одна за другой подвозили опилки. Теперь уже арба привычна Алешиному глазу, а тогда, в Ашхабаде, когда он впервые увидел эти необычные повозки на двух огромных колесах, они изрядно изумили его. Колеса скрипели, словно жаловались на тяжелую поклажу, на грубого возницу, на адское пекло...

Возникший в памяти Ашхабад живо напомнил тамошний цирк. Был он хотя и невелик, но добротно выстроен из кирпича высокой марки.

Жилось Алеше в том городе безотрадно. Единственно, что скрасило тягостное существование — это приезд семьи Маслюковых. Глава семьи Семен Иванович в роли «рыжего» очаровал Серго. Мягкий, обаятельный, без размалеванного лица, без ломаной речи, без кривляний. На манеже Сим (псевдоним, составленный из первых букв имени, отчества и фамилии) был необычайно смешным. Молодой клоун потянулся к нему. Человек добрый по натуре, Сим дарил новичка полезными советами.

Алексей сдружился с тремя его сыновьями, замечательными акробатами-прыгунами; они были сверстниками, многое их связывало. С утра до ночи Лёсик проводил время с братьями — Александром, средним Леонидом и младшим Дмитрием.

Однажды кто-то под большим секретом сообщил Лене, будто в подвале хранятся ценности, спрятанные прежней хозяйкой цирка мадам Доброжанской. Компания пустилась исследовать холодное подземелье. Волновала таинственность обстановки; загадочные шорохи заставляли цепенеть; Алеша хорошо помнит, с каким чувством страха продвигался он следом за Леонидом, самым предприимчивым из всех. Переговаривались почему-то шепотом. Плутали среди всякого хлама —сломанных кресел, пустых ящиков из-под реквизита. Фонарик высветил три больших иконы, покрытых густой пылью. Митя обнаружил портрет царя в золоченой раме. «Ощупывайте стены! — приказал главарь, — могут быть потайные двери... И пол тоже... Возможно найдем люк в подземные ходы...» Долго блуждали приятели по сводчатому подвалу, проголодались, устали, но были полны решимости отыскать клад. А между тем свет от фонарика становился все тусклее и тусклее и вдруг погас... Лесика обуял ужас, он ухватился за чью-то руку. Мерещились злые духи, привидения, ведьмы... «Держись друг за друга!» — скомандовал Леонид. Ощупью находя дорогу, незадачливые кладоискатели, наконец, выбрались из страшных потемок.

 

3

Каждый цирк имеет свою душу. А старый ташкентский имел еще и чрево. Чревом его был прокоптелый котел, в котором униформисты, конюхи, рабочие по уходу за животными, сторожа, да кто угодно, варили каурму-шурпу, лагман, а чаще плов по-узбекски. Костер посреди двора, казалось, не потухал с утра до вечера. Вокруг него образовался неистребимый черный круг.

Двор был большой, огороженный высоким забором; на всем пространстве ни деревца, ни куста; земля сплошь вытоптана людьми и животными: слонами, лошадьми, верблюдами, яками, осликами. Возле конюшенных ворот слева и справа — кучи навоза.

Душой ташкентского цирка в ту пору, когда там находился Серго, был балетмейстер Б. А. Туганов, интеллектуал, человек разносторонне образованный. Борис Александрович был сведущ в литературе —классической и современной — обладал энциклопедическими познаниями в музыке, смыслил в живописи, хорошо ориентировался в истории. Словом, был эстетически развитой личностью.

Встреча с ним для героя этого повествования окажется столь значимой, что благотворно отзовется на всей его последующей жизни.

Когда в коллектив, уклад которого уже сложился, вливается новый человек, он оказывается у всех на виду, к нему приглядываются — что за птица?..

Так было и с Алексеем. Он все время ловил на себе испытующие взгляды и, как ему казалось, не очень-то уважительные. Никто не принимал его за артиста. О том, что он — новый клоун у ковра было известно лишь директору цирка Вощакину, пригласившему его, да корейцу-экспедитору. Когда Ходжаев каким-то образом узнал об этом, он не поверил: «Вот этот пацан клоун?! Не может быть. Уж больно молод, на клоуна не похож.» При встрече с Борисом Александровичем выплеснул свое недовольство.

— Это с каких пор коверными стали приглашать мальчишек! — сердито кивнул он в сторону директорского кабинета. — Что - ташкентский цирк — детский садик, да?

Дрессировщик считал себя вправе судить о клоунах, ведь когда-то он и сам поработал в этом жанре, и люди Говорили, неплохо. Он горячился: «Да если хотите знать, Ташкент видел-перевидел клоунов. Кто только не был тут. Тут гремел Рахманов, тут выступал Юпатов. Сюда приезжаали все, все самые знаменитые клоуны. Разве мальчишке можно доверить такое дело!» — движением бровей указал он на проходившего мимо Алексея.

Провожая порицающим взглядом тщедушного приезжего, Туганов вторил приятелю:

— А вид... вы только поглядите, что за вид у артиста!

Ему, Борису Александровичу, щеголю в элегантном светло-сером костюме, превосходно сидящем на его подобранной фигуре, не внушала доверия непрезентабельная внешность новичка, который неприкаянно болтается здесь со вчерашнего дня.

 

4

Следующим утром Сергеев стал невольным свидетелем бурного спора между балетмейстером и директором. Дело касалось костюмов для танцовщиц. Туганов сказал, что вчера вечером сам ездил в мастерские. Обещали сделать, в лучшем случае, только ко вторнику. А ложка нужна к обеду.

  Черт знает что! — сплюнул в сердцах Вощакин.

  Ничего не поделаешь, придется переносить открытие.

Директор вскипел:

  Еще чего! Ишь куда загнули: «Пе-ре-носить». Даже если петух не прокукарекает, рассвет наступит. Цирк начнет работу вовремя.

  А в чем же они будут танцевать?

  Ничего, не принцессы, спляшут и в прошлогодних.

— Поймите, вы же сами организовали этот ансамбль, а теперь хотите угробить собственное детище.

Вощакин спустился с барьера, на котором стоял и, приближаясь к Туганову, раздраженно сказал:

— Слушайте, Борис Александрович, не действуйте мне на нервы.

  Давайте тогда снимем с программы до вторника обе мои заставки.

Алеше видно, что директор на пределе терпения; сдерживая себя, он покачивался из стороны в сторону... Наконец, пообещал примирительным тоном:

  Ладно, прикажу костюмерше почистить ацетоном, поштопать, погладить, мобилизуем девочек ваших.

Теперь взвился Туганов:

— Можете меня уволить, но в старых костюмах ансамбль не выпущу... Извините...

Повернулся и ушел твердым шагом.                    * *

«Ну, дела... Как же теперь будет?» — затревожился коверный.

В тот же день Вощакин, как узнал Алеша, помчался в мастерскую. Расточал закройщице и швеям любезности, угостил конфетами и уговорил поработать сверхурочно за особую плату. Достал из бокового кармана стопку контрамарок и выписал каждой пропуск на премьеру. Результат был налицо — костюмы поспели к сроку.

 

5

До открытия цирка оставалось два дня. Алексей знакомился с новым местом работы. Врожденная наблюдательность побуждала его заглядывать в каждый угол, открывать каждую дверь.

По некоторому сходству ощущений память вернула его на месяц с небольшим назад, в Ашхабад, где он работал до Ташкента.

Посещался тамошний цирк прескверно: бывали вечера, когда на местах сидело человек сорок-пятьдесят. Для комика, и в особенности для начинающего, работать почти при пустом зале — мука мученическая.

В бухгалтерии выдавали артистам какие-то жалкие гроши «на хлеб», как им говорили. Попробуй-ка повесели народ, когда сидишь на пище святого Антония.

Память оживила последнее выступление в Ашхабаде. Полупустой цирк. Алеша как ни старался, не мог расшевелить зрителей; там, где всегда раздавался смех, в тот вечер - позорная тишина. Коверного охватывало отчаяние. Впрочем, тогда он еще не знал, что даже большим мастерам ведомо это бессилие.

«Зал не поддерживает, а у самого не получается», — написал с чувством горечи в своем дневнике 9 июня 1942 года большой актер театра и кино Н. Д. Мордвинов. Уж если многоопытный гигант искусства схватился за голову от того, что без поддержки публики «не получается», так что же говорить ему, новичку.

Дни перед премьерой, казалось, тянутся бесконечно. Алеша испытывал неприятное, тревожное чувство, близкое к паническому смятению. Все, как назло, валилось из рук, все сопротивлялось, все виделось в мрачном свете.

Положение усугублялось еще и безденежьем. Преследовало чувство голода. Друзей здесь не было, занять же у незнакомых стеснялся. В состоянии отчаяния, он заперся в своей гримировочной каморке. Как же хочется есть... Мутит тошнота. Вот-вот начнется галлюцинация, как у того верзилы-золотоискателя, который на почве долгой голодухи в лихорадочном бреду принимал тщедушного беднягу Чарли Чаплина за курицу и охотился за ним с ружьем...

И вдруг Алешине обоняние уловило острый запах варева — лука и мяса. Этот пленительный запах неудержимо повлек его во двор.

Выйдя из конюшенных ворот, он увидел посреди двора кучку людей в национальных халатах и тюбетейках, они сидели на корточках вокруг костра, от которого поднимался сухой, кизячный дымок; на огне черным пятном различался котел, над ним вился пар. Запах был вкусным, дразнящим. Те, что сидели к нему спиной, повернули головы и безучастно отвернулись, как отворачиваются от пустой консервной банки. Это настолько сильно задело самолюбие Алексея, что он сразу же резко свернул вбок, распахнул калитку и вышел со двора. «Для них я — пустое место».

И в тот же миг столкнулся нос к носу с Патиконей; он направлялся в сопровождении своего кобеля к калитке. Опасливо поглядывая на собаку, Сергеев вспомнил вчерашний случай. Повстречав спешащего куда-то экспедитора, коверный намеревался спросить — все ли артисты съехались и легонько потянул корейца за рукав, и в тот же миг лохматый пес угрожающе зарычал, вздернул верхнюю губу, обнажив клыки. Ли сказал что-то посвоему, и барбос покорно привалился к его живой ноге.

Вот и в эту встречу Ли Сун Чхон приветливо улыбнулся молодому артисту. Житейски мудрый, наблюдательны и, Бывший эквилибрист-першевик углядел в голодных глазах молодого клоуна волчью тоску по еде. Ни слова не говоря, он достал из брючного кармана платок с узелком, развязав который, извлек сложенную маленьким квадратиком десятку.

— Возьмите, товарищ Серго, потом отдадите. Хотя Ли Сун Чхон глядел на него участливо и пытался и пожить деньги в его руку, гордость не позволила Алексею взять в долг у бедняка...

Покачивая головой, то ли понимающе, то ли сожалея, кореец —добрая душа, посоветовал написать заявление на имя товарища Вощакина: «Он хороший человек. Он даст аванс». Алексей подумал: «А может и вправду выгорит, как сам не догадался...».

Переборов всегдашнюю робость, Серго с заявлением в руке постучался в директорский кабинет. Никто не отвечает. Проситель повернулся, чтобы уйти, и в этот момент дверь распахнулась. Перед ним стоял Туганов, он оглядывал молодого артиста, как антиквар - вещь, принесенную продажу: «Директор будет через полчаса. Заявление, если желаете, можете оставить».

— По распоряжению Вощакина, — рассказал мне Серго, — я получил в цирковой кассе аванс, воспрянул духом и смог спокойно готовиться к открытию цирка.

 

6

Шпрехшталмейстер вывесил на доске «авизо» программу открытия цирка. Серго переписал ее для себя, чтобы распределить между номерами свои интермедии. На этот счет у него выработалась особая, как он выражался, метода: каждая его сценка или реприза записана на отдельном квадратике картона. Глядя на программу, он распределял, что исполнять после какого номера. Иногда перетасовывал в другом порядке.

По раскладке получалось: для номера турнистов не хватало репризы. Как быть? Имеется, правда, в наметке, шутка со стулом, очень подошла бы, но еще сырая, не сделана до конца. Можно шлепнуться. Разум говорил: «Не рискуй! Здесь зрители тебя еще не знают. И ты их тоже. Неудачу не простят». А другой внутренний голос резонно возразил: «не простят и пустую, незаполненную паузу в то время, когда униформисты будут разбирать турник. И уж на этот раз не простит начальство».

Сценку «Стул» Алексей придумал еще в Ашхабаде. Но на зрителях её ни разу не исполнил. И сейчас его раздирают сомнения: с одной стороны нельзя оставить манеж пустым, а с другой — угрожает опасность провала. Поборов все свои опасения, он сказал себе: «Рискни». И принялся за подготовку реквизита. У завхоза Мишеля, с которым в недалеком будущем ему предстоит тесное общение, он разжился списанным венским стулом, чтобы приспособить для сценки, и стал, как говорят умельцы «доводить его до ума».

Забегая немного вперед, замечу: на премьере «Стул» будет хорошо принят зрителями. Опасения были напрасны.

Тот факт, что Серго принудил себя выпустить в свет неопробованную сценку, подтверждает известное мнение, что цирк — наилучшая школа воспитания воли; здесь каждому артисту случается встать перед планкой новой высоты.

Со временем «Стул» обрастет множеством комических деталей, коверный настолько отшлифует эту сценку, что она станет одной из любимых в его репертуаре.

 

7

Открытие сезона — это в своем роде, праздник. Отсюда предпраздничное коловращение — спешка, напряженность, хлопотливая беготня. Там, готовясь к премьерному представлению, подновляют реквизит, наводят лоск на никелированные детали, тут сушат на солнце костюмы, гладят, начищают обувь; на манеже руководители номеров в очередь репетируют с оркестром, уславливаются о паузах, о темпе и музыкальных акцентах, инструктируют униформистов — как нужно устанавливать аппаратуру и реквизит, договариваются с электриками о свете.

Артисты цирка преданны своей профессии. Каждому хочется в этот вечер предстать перед публикой в наилучшем виде. Одним словом, в эти часы правит бал обычная предпремьерная лихорадка. Казалось, даже лошади на конюшне и те нетерпеливо ржут, вскидывают головы, беспокойно переступают с ноги на ногу.

Алеша набегался, повозился с реквизитом; задали хлопот и старые клоунские ботинки: пришлось наклеивать латку. Но более всего заставила поволноваться капризная механика новой интермедии «Стул», ни разу, к сожалению, не опробованной на зрителях.

Усталость взяла свое. На часах было без семи минут три. Сходил домой, наскоро перекусил и прилег вздремнуть, попросив хозяйку разбудить полшестого.

Придя в цирк, Серго облачился в сценический костюм и уже собрался было накладывать грим, как вдруг в дверь громко постучали. Униформист-узбек сказал, что товарищ директор велит всем собраться на пятиминутку. Зачем? В ответ гонец лишь пожал плечами.

В красный уголок сошлась вся труппа. Некоторые, как и он, в производственных костюмах. Люди недоуменно поглядывают друг на друга, переговариваются шепотом.

Вощакин встал возле биллиардного стола на виду у всех и, оглядев собравшихся, сказал, что обращается к артистам с коротким напутственным словом.

  Ташкентский цирк — особенный, — произнес он твердо, с расстановкой, — отличается от всех прочих.

Серго заинтригован: «В чем же его отличие?» В ожидании пояснения он разглядывает волевое лицо директора. Вощакин между тем продолжал:

— Специфика ташкентского цирка в том, что здесь от премьеры зависит весь сезон. Почему? Да потому, что в первый день приходят знатоки, почитатели нашего искусства. Их оценка представления и решает — будут сборы или не будут.

В заключение глава цирка сказал, что программу он подобрал лучше некуда, что полностью уверен в каждом номере. Билеты распроданы — аншлаг. Манеж подготовлен. Он ждет встречи со своими любимцами. Пусть же каждый участник программы подтянется, напряжет всю свою волю, постарается изо всех сил, чтобы первое представление прошло на пять с плюсом. Ну, — оратор вздохнул облегченно, — ни пуха нам всем, ни пера!

Воодушевление Вощакина и его заразительно-веселая улыбка передались Алеше и, по всей вероятности, другим. Ему хотелось напрячь, как призывали, свою волю, чтобы все прошло как можно успешнее.

Потом, у себя в каморке, размазывая на лице вазелин, он подумает о директоре: «Все-таки здорово, что подбодрил людей». Ничего подобного Серго не встречал ни в одном цирке.

Он уже загримировался. Через считанные минуты ему выходить на манеж. Алексей слышит — зазвучала мелодия из «Веселых ребят» — на манеже танцевальный ансамбль. Следом — его выход. Пора покидать каморку.

Он стоит наготове за бархатной занавеской. Волнение его усилилось. Впрочем, актерская взволнованность перед выходом на подмостки —дело обычное. Почитайте мемуары мастеров сцены. Великая Ермолова, по свидетельству сослуживцев, вся тряслась, истово крестилась...

Цирк аплодирует девушкам шумно, дружно, это вселяет надежду.

И вот балерины верещащей стайкой вбежали за кулисы. Ни одна не задержала на нем взгляда: клоуны-дурачки девушек не интересуют.

Подождите, подождите, пройдет каких-нибудь три дня и будете добиваться его внимания, посылать кокетливые улыбки, заигрывать.

Инспектор манежа объявил: «Весь вечер у ковра клоун Серго».

Он распахнул занавеску и вышел на притихший манеж, как боксер выходит на схватку в первом раунде с грозным противником.

В этот вечер он выжал из себя все, что смог.

Представление прошло с триумфом. Знатоки и фанаты сказали «Да». Они не спешат покидать цирк, где провели три часа, наслаждаясь блистательным зрелищем. В фойе, возле буфета и у выхода группами оживленно делятся впечатлениями.

За кулисами тоже толчея. Неоспоримый успех спектакля возбудил радостный настрой; все в том особенном состоянии душевного подъема, какой рождает счастливый исход. Участники представления и те, что уже успели переодеться, и те, что были еще в производственных костюмах, стояли кучками, обмениваясь своими соображениями. Серго примкнул к группе, в которой преобладали турнисты Асми, — с ними он был знаком и прежде. Возле форганга *Занавес, отделяющий манеж от входа за кулисы* Туганов встретился взглядом с дрессировщиком. Смуглое лицо Ходжаева раскраснелось, приятно возбужденный, он жарко выдохнул:

  Да-а-а, колоссально!

Туганов разделял восторг приятеля:

  Номер к номеру!

— А коверный! А? Вот вам и пацан.

  Пацан-то пацан, но какой!

  Кто бы мог догадаться. Думали он жеребенок, а он — рысак.

В этот вечер началась новая, насыщенная событиями и творческими свершениями полоса в жизни Алексея Сергеева.

 

8

Теперь Сергеев по-другому входил в цирк — без нервного напряжения.

Чувство одиночества, тревоги, недовольство собой, — всё, что еще недавно наполняло его сознание, все ушло, уступив место ощущению свободы и счастья.

Он стал дышать полной грудью. Вернулась уверенность в себе.

Резко изменилось отношение к нему окружающих. Теперь он встречал почтительные взгляды в свой адрес, любезные улыбки. Пожилая бухгалтерша сказала умильно: «Не желает ли, товарищ Сергеев, получить еще аванс?» Ходжаев, завидев Алешу, приветливо поздоровался и долго тряс его руку. Патиконя, оскалив зубы и блестя добрыми глазками, произнес ласково, что не ожидал от товарища Серго таких смешных номеров. Те самые кашевары у костра во дворе, что на днях отвернулись при его приближении, теперь, заметив, вскочили, пригласили посидеть с Ними, отведать свежего плова...

Завхоз-кладовщик Мишель, рассмотрев сквозь пенсне Алексея, раскинул руки, пылко обнял и поздравил, как он выразился, молодого коллегу, с заслуженным успехом.

Вскоре в однотонную мелодию цирковых буден вплелась мажорная гамма: появилась хвалебная рецензия на программу. О Серго писали, что он многообещающий клоун и что юмор его пришелся по вкусу ташкентскому зрителю.

Довольный собой, ведь это именно он раскопал жемчужное зерно, —Вощакин сказал, отложив газету:

  Что и говорить, смеховое дело знает как свои пять пальцев, — и добавил,   что в этом цирке погоду делают клоуны, а посему ставить будет на Серго.

  Как думаете?

Туганов, который был чем-то вроде негласного художественного советника при директоре, поддержал начальство, коверный и на него произвел хорошее впечатление:

  Малый перспективный, может стать украшением программы.

Балетмейстер сидел, вальяжно привалясь к спинке стула, и по своей привычке машинально снимал с пальца и вновь надевал серебряный перстень.

— И знаете, что любопытно, — развивал он свою мысль, — на манеже наш коверный вовсе не выглядит юнцом...

Вошла уборщица, поставила на стол заварочный чайник и также молча удалилась. Хозяин кабинета достал из шкафа две пиалы и, наполняя их зеленым чаем, раздумчиво заметил:

— Что мне нравится в его работе — никакого пересола. Все в меру.

Обычно сдержанный в оценках, Борис одобрительно отозвался о мягкой манере смешить, свойственной этому клоуну, о светлом юморе, который назвал «стопроцентным» и заключил: «Его миниатюры, как я считаю, придали блеск всему спектаклю».

Директор оживился:

— Достаточно поглядеть в глаза этому малому и сразу составишь представление о его характере: скромный, спокойный и притом, как я заметил, не лишен внутреннего достоинства.

  Вообще-то по первому впечатлению он показался каким-то скрытным, себе на уме, — сказал Туганов, наливая в свою пиалу чай, — помню я подумал: какой-то он незаметный, ни одной яркой черты, так — серая куропатка; встретил бы на улице, ни за что не опознал бы в нем артиста. А вышел на арену, мама миа, откуда что взялось! Веселый, комичный, ловкий; вдохновенные глаза — да просто другой человек. А сколько шарма!

  Я вам так скажу, Борис Александрович, уделите пареньку внимание, поработайте с ним, пошлифуйте и вот увидите — алмаз превратится в бриллиант.

На следующий день Вощакин вызвал к себе циркового художника и велел красочно изобразить Серго на большом щите. Пожилой казах, который по совместительству работал плакатистом в соседнем кинотеатре, считал, что и так предостаточно потрудился над рекламой для открытия сезона, а потому, безучастно глядя в потолок, пробурчал: «Щиты все уже использованы».

  Тогда выпишите на складе фанеру и все, что требуется. — Строгий голос директора не допускал возражений. — Нарисуйте крупно фигуру в клоунском костюме. А внизу напишите вот этот текст. Да не тяните. Щит должен стоять... — директор отодвинул рукав, прикрывавший часы, и, постучав почему-то пальцем по циферблату, сказал, — должен стоять послезавтра...

Всякий раз, когда Алеша проходил мимо щита, выставленного на углу, он искоса, не поворачивая головы, окидывал взглядом свое изображение, испытывая — что скрывать

- горделивое чувство. Ведь это было, по сути, первое столь

явное признание его каких-никаких, а заслуг.

 

9

Хозяева квартиры оказались людьми тактичными, ничем не досаждали жильцу. Напротив, всячески стремились услужить. Однажды по утру Модест Захарович принес Алеше на тарелке кусок пирога.

  Угощайтесь, — сказал он, любезно улыбаясь. — Из своей кураги. Мария Константиновна испекла. У нее, видите ли, сегодня день рождения.

Сергеев в долгу не остался: в тот же день подобрал в универмаге подарок — красивую чашку с блюдцем и вдобавок серебряную ложечку.

  Вот уж угодили, — рассыпалась она в благодарностях, держа близоруко перед носом подношение. — Уж так угодили, что и не знаешь как отдариться.

С этого дня в Алешиной комнате чаще подметали, тщательнее стирали пыль. А вскоре монтер установил возле постели радиоточку.

  Я давно заметил, — сказал хозяин со всегдашней учтивостью, — что вы — любитель музыкальных радиопередач. Нет-нет да и заскакиваете на кухню послушать. Теперь сможете включать, когда захочется.

На вид Модесту Захаровичу лет шестьдесят. Ростом выше среднего, сложение имел сухощавое; на лицо не полный, но и не худой; под крупноватым носом — мягкие седые усы, на подбородке курчавилась бородка. Волосы носил длинные, как Ференц Лист.

От Патикони Серго узнал, что по профессии хозяин историк. Как-то он и сам завел речь о своем занятии. «Каждый исследователь, — говорил он, — разрабатывает определенную тему. Его темой была история Ташкента. Не вся, разумеется, — поспешил он уточнить. — Вся его история, как вы понимаете, необъятна. Имеет глубокие корни. Свое начало история нашего города берет аж во втором веке до нашей эры, представляете? — Модест Захарович закурил. — Я занимался, — сказал он, выпуская дым, — лишь узким участком: Ташкент второй половины девятнадцатого века.

  Расскажи, Модя, Алексею Ивановичу про цирк, — подсказала Мария Константиновна, вязавшая у окна; солнечный луч золотистым нимбом светился над её седой головой.

— С удовольствием, с удовольствием, — оживился супруг. На губах заиграла интригующая улыбка. — Одну минутку, — сказал он и вышел из комнаты.

Мария Константиновна пояснила, что комнату жильцам стали сдавать, как только муж вышел на пенсию, пять лет назад. Селились у них преимущественно люди из цирка. Некоторые квартиранты спрашивали: не знаете ли, мол, когда и кем построен этот цирк? А раз появился интерес, Модя стал собирать и, знаете ли, не без увлечения, информацию по этой теме.

Вернулся Модест Захарович с пухлой папкой, которую положил перед постояльцем. Алеша прочитал заглавие «Материалы по истории ташкентских цирков».

  Ваш покорный слуга, если угодно, старая архивная крыса, — сказал Модест Захарович, прислоняясь к дверному косяку. — Всю жизнь рылся в документах, листал подшивки старых газет, расспрашивал старожилов, подбирал факт к факту. И вот результат, — указал он глазами на папку. — Изъявите желание, расскажу о своих раскопках, — хозяин вопрошающе поглядел на молодого жильца.

  Да, да, конечно, интересно, — слушать Алексей любил, в особенности, когда это касалось цирка.

Архивист извлек из папки какой-то листок и, теребя пальцами бородку, заметил, что располагает данными и по другим цирковым сооружениям Ташкента. Самые первые сведения, по его словам, относятся к концу прошлого столетия, точнее сказать, к одна тысяча восемьсот девяносто третьему году. Как раз в это время открылось движение по железной дороге, которая соединила Россию с Ташкентом. Тогда-то и прибыл сюда итальянский цирк Маркетти. По-видимому, этот Маркетти был человеком опытным, он выбрал место для своего цирка на границе между новой частью города и старой. Таким образом итальянец первым познакомил узбеков с этим зрелищем. После него цирки здесь строились часто, можно сказать, каждый сезон. Главным образом приурочивались к местной ярмарке. Но все эти сооружения были временного типа, как правило, пока шла ярмарка. Вот к примеру, — Модест Захарович надел очки и заглянул в листок. Одна тысяча девятьсот восьмой год. Васильямс Соболевский, известный наездник, построил цирк с глинобитными стенами, под железной крышей. Любопытная подробность: артистические комнаты были обиты войлоком, чтобы предохранить людей от укусов скорпионов.

Слово «скорпион» врезалось в память Серго еще там, в Ашхабаде. Артистов стращали: «Остерегайтесь скорпионов. Укус их смертелен». (Пройдет немного времени и Алеша станет очевидцем удивительного представления, участниками которого будут скорпионы).

Между тем историк продолжал: «Настоящий цирк — фундаментальное здание в центре города — возвел в одна тысяча девятьсот десятом году богач Цинцадзе. Это было, доложу вам, колоссальное сооружение под названием «Колизей», в память, как я полагаю, о древнем амфитеатре Флавиев в Риме. Между прочим, здание Цинцадзе существует и поныне. Теперь в нем — филармония. При «Колизее» был фешенебельный ресторан и кафе-шантан. Здание арендовали различные цирковые антрепренеры. У меня тут имеется запись по годам. Но чаще в «Колизее» давались киносеансы или играли заезжие театральные труппы. К слову заметить, тот же Цинцадзе владел гостиницей с пышным названием «Бельвю».

Модест Захарович вдруг забеспокоился: а не наскучил ли он своими рассказами замкнутому обычно квартиранту?

  Нет, нет, — искренне уверил его Алеша, — мне интересно, очень интересно.

— Тогда продолжаю. — Хозяин поскреб бородку и сказал, что цирк, в котором сейчас выступает уважаемый Алексей Иванович, тоже имеет солидный возраст. Его построил в одна тысяча девятьсот тринадцатом году Филипп Афанасьевич Юпатов, личность во многом прелюбопытнейшая; родом он то ли из мордвы, то ли из башкир, единственный сын владельца балагана. Здесь, в Ташкенте, Юпатов провел всю жизнь. Хорошо говорил по-узбекски.

Бывший историк порылся в своей папке. «Ага, вот он».

— Вынул розовый листок, видимо, вырванный из блокнота.

  Вот послушайте одно из объявлений. Опубликовано в журнале «Варьете и цирк», номер тридцать один за девятьсот шестнадцатый год. Ф. А. Юпатов приглашает «артистов всех жанров для работы в его собственном грандиозном... «Грандиозный» ему, видите ли, показалось мало и он добавил: роскошном каменном цирке на две тысячи двести сорок мест, в центре города Ташкента».

Сергеев поинтересовался:

— А сам-то этот Юпатов на манеже работал?

  Конечно работал. По рассказам стариков, раньше, в молодости, был гимнастом, был «резиновым человеком», потом клоун, дрессировщик. Имел приемную дочь Елену; красавица была из красавиц. Выступала как наездница, танцовщица, фокусница... Говорят, эмир Бухарский, большой, доложу вам, любитель женского пола, осыпал Елену золотом...

Завязывая тесемки папки, рассказчик заключил, что после революции здание Юпатова много раз переходило из одних рук в другие. Тут у него, — похлопал он по папке,

  перечислены и организации, и лица, и точные даты. Будет охота — покопайтесь.

 

10

Пошел третий месяц работы Серго в ташкентском цирке. За это время трижды поменялась программа, разумеется, что и коверный должен был обновлять свой репертуар, однако из-за отсутствия запаса реприз и отчасти по причине юношеской беспечности, он продолжал исполнять одно и то же. Конечно же, это не замедлило обернуться неприятностью.

Вощакин пригласил его к себе в кабинет и выговорил за старые интермедии. Внимательно оглядывая молодого артиста, директор пояснил: круг любителей циркового зрелища постоянен, почти не меняется. Знакомые уже сделали ему, Вощакину, замечание, что это, говорят, ваш клоун нарядил вертеть шарманку... Анекдот, услышанный во второй раз, сами понимаете, уже не смешит. Так и реприза.

Не спуская взгляда со смущенного до крайности Алеши, директор молча побарабанил по столу и спросил уже другим спокойным тоном:

— Наверное у вас, товарищ Сергеев, просто нет ничего нового.

Алексей не отвечал, хмурился; досадовал на себя, тупо уставясь на портрет Сталина над директорским креслом.

Глава цирка понимающе улыбнулся и сказал, что в таком случае он прикрепит к нему автора. Это опытный человек, пишет для всех эстрадных артистов и кое-что для цирка.

  Он снабдит вас добротными номерами.

  Мне не запомнилась фамилия этого автора, — рассказал Алеша во время нашей встречи в одесском цирке, — запомнилось только, что он читал мне репризы и сам громко хохотал. Из того, что услышал, не подошло ни строчки... Нет, надеяться можно только на самого себя.

Требовалось срочно подготовить семь-восемь новых интермедий. Хотя Серго к тому времени уже утвердился в мысли, что исполнять будет только придуманное им самим, но в виде исключения, из-за спешности, дал себе поблажку: позаимствовал у Сима Маслюкова два коротких антре и несколько реприз, которые видел у коверных, когда работал акробатом.

Новое, как известно, — хорошо забытое старое. Эта расхожая истина приложима и к клоунаде. За свою долгую историю цирк накопил бессчетное количество шуток, рожденных бог весть когда, не имеющих определенного автора. Алексей называл их репризами общего пользования. Он интересовался подобного рода смешными фортелями и, как любой другой клоун, собирал их «на всякий случай». Теперь как раз такой случай и представился.

Используя эти старинные репризы, Серго брал только сюжет, исполнял же все по-своему, сообразуясь с собственным клоунским характером.

Вот, к примеру сказать, как выглядела сценка, которую он разыгрывал после номера эквилибристов на першах. Двое униформистов уносили за кулисы на плече перш. Клоун остановил их и прильнул глазом к торцу перша, вглядываясь, словно астроном в подзорную трубу, на звезды. «Аи, аи, аи! — зацокал он языком, — Ну надо же!...» Лицо коверного выражало высшую степень изумления. Не поверив своим глазам, он вновь приник к торцу. Увиденное еще более ошеломило его. «Вот это да-а-а!»

Сгорая от любопытства, шпрехшталмейстер поинтересовался: «Что это вы там увидели?» Серго жестом ответил: поглядите сами. Блюститель цирковых порядков приложился к торцу. И, естественно, ничего не увидел. Недоуменно посмотрел на коверного. А тот жестом предложил: «Прикройте один глаз.» Но и это не дало результата. Шпрехшталмейстер выпрямился и громко произнес:

  Я ничего не вижу.

  А я вижу, — ответил Серго по-узбекски, — вижу как два дурака держат обыкновенный шест, а третий хочет в нем что-то увидеть...

С первых месяцев работы в ташкентском цирке Алеша понял, как остро воспринимают зрители реплики на узбекском языке. И вставлял их где только можно.

Наспех подготовленные заставки позволили Алексею в тот раз выйти из положения. Тогда же он дал себе зарок: впредь новое готовить загодя.

 

11

Серго не забыл наставление Ивана Владимировича Лебедева: «Ищите свое!» И сразу же после того, как в спешном порядке подготовил восемь «чужих» заставок, принялся за отделку собственных заготовок, то есть реприз, придуманных им впрок.

Некоторые артисты из числа современников Алексея Сергеева утверждали, будто свои сценки он создавал сходу, раз — и готово. Ничего подобного. Работе над каждым новым сюжетом он отдавал много сил и времени.

В полном уединении, отрешенный от всего, он обдумывал свои замыслы, прикидывал и так и этак, искал решение — как по-цирковому, смешно воплотить свою идею, какие игровые средства использовать, какими трюками оснастить. Долго отыскивал форму, детали, смеховые акценты; примерял на себя, на свой образ. И, как правило, сперва опробовал на детской аудитории, поскольку у ребят, как считал Алеша, чутье на смешное развито до чрезвычайного.

Среди созданных в тот раз своих интермедий, цирковым ветеранам запомнилась пантомимическая сценка «Докладчик». На манеж выносили трибуну, на которой вместо графина стояло ведро, полное воды. В первый и, пожалуй, последний раз клоун обратился к приемам буффонады и сатиры. В сценке высмеивались охотники разглагольствовать по любому поводу на всевозможных собраниях, заседаниях, конференциях, слетах и т. п. Фигура докладчика была по-плакатному шаржированной. Комического эффекта коверный достигал за счет богатого разнообразия жестов и мимики. В изображении Серго оратор обладал неуемным темпераментом. В своем докладе он призывал, убеждал, иронизировал, насмехался, клеймил позором... Неистовствуя в своих беззвучных тирадах, трибун в запальчивости ударял кулаком по воде, после чего ему приходилось промокать мокрое лицо пресс-папье. Вот так из смешных деталей складывался образ завзятого пустозвона, который до того разошелся, что униформистам пришлось утаскивать его с трибуны под локотки.

В сценке «Докладчик» Сергеев снижал то, что принято считать серьезным, заслуживающим уважения. В теории комического это называется травестировкой. Подобным образом Чарли Чаплин в фильме «Диктатор» травестировал речь Гитлера.

О некоторых из тогдашних сценок Серго я рассказал в книге «Леонид Енгибаров», а теперь изложу содержание еще одной интермедии — грустной истории о человеческой глупости. Но прежде — небольшое пояснение. В тридцатые годы в цирках системы УЗП были в моде так называемые ковбойские номера. Артисты, облаченные в экзотические костюмы конных пастухов, ловко орудовали на манеже лассо и хлыстами, звонкие выстрелы которых весело оглашали цирковой воздух.

Среди прочего, выступление ковбоев включало в себя и такой впечатляющий трюк: артист снайперскими ударами хлыста отсекал одну за другой узкие полоски бумаги от листа, который держала перед собой его партнерша.

Когда артисты-ковбои, закончив номер, выходили на поклон, коверный просил рассечь бумажку и в его руках.

Результат приводил наивного простака в телячий восторг. Ну, надо же!.. И тут в голову ему взбрела нелепая мысль: «А шляпу мою можете?..» «Что ж, можно и шляпу». Серго выставил свой головной убор. Громкий, как выстрел удар хлыста и — в руках коверного рассеченная надвое шляпа... Ковбой давно удалился за кулисы, а клоун все еще тупо, с полуоткрытым ртом, разглядывал то одну половинку, то другую. Актер мастерски передавал тончайшими нюансами мимики целую гамму переживаний: глубокое недоумение, испуг, переходивший в тоскливый укор самому себе — что же ты, дуралей, натворил... Как же теперь обходиться без шляпы... Послюнявив место разреза, словно почтовый конверт, простофиля попытался склеить вещь. Но куда там! Только теперь этот большой ребенок осознавал всю меру собственной глупости.

Лицо клоуна плаксиво сморщилось, нижняя челюсть задрожала; взглянув на то, что осталось от шляпы, он весь затрясся в тихих неутешных рыданиях и с поникшей головой покинул манеж. Он трогал силой своего чувства, хотя потеря заключалась всего-навсего в старенькой шляпе.

Такой концовкой мастера смеха в ту пору еще не пользовались. Это было столь неожиданно, сколь и смело. Правда, громкий надсадный плач с причудливыми завываниями был у клоунов на вооружении с незапамятных времен, но прибегали они к этому приему лишь для того, чтобы посмешить публику. Другое дело рыдания Серго. Он не перебарщивал, его плач, во-первых, был беззвучным, а, во-вторых, имел психологическое оправдание. Зрители хорошо понимали этого простодушного чудака, который так опростоволосился. И искренне сочувствовали ему.

История с утраченной шляпой явилась предвестием сценок с грустинкой, которые позже стали утверждаться на арене нашего цирка. Одними из первых исполнителей были: Ю. Никулин, Т. Никулина, М. Шуйдин («Шипы и розы»), Леонид Енгибаров («Новелла о грустном акробате»), Олег Попов («Луч»).

 

12

Популярность коверного ташкентского цирка возрастала. С ним стали искать знакомства; его приглашали в гости; к нему в гримировочную комнату заходили артисты эстрады, люди театра, участники художественной самодеятельности.

Однажды постучался и вошел молодой человек приятной внешности, смуглолицый, черноволосый, аккуратно причесанный. Алексей с любопытством разглядывал гостя. «Он лет так на пять старше меня», — прикинул Сергеев. Обратил внимание на серый, хорошо сшитый костюм. Белозубо улыбаясь, гость представился актером театра имени Хамзы.

— Зовут меня Наби, а фамилия совсем простая — Рахимов.

Теребя черную тюбетейку, сказал, что любит цирк, особенно клоунов и эксцентриков и что приходит уже второй раз, из-за Серго.

  Понимаете, мне понравилась ваша манера смешить. Понравились шутки. У вас нет этого... как сказать? Нет грубости. И по актерской линии... Не придерешься ни к чему... И знаете, вы смело могли бы работать в театре. Я так думаю.

Алексей заинтересованно слушал рассуждения нового знакомца, который как-то естественно и свободно прислонился к дверному косяку, скрестил руки на груди и сказал, что у себя в театре он на ролях комедийного плана, смешить ему доставляет большое удовольствие. Признался, что мечтает сыграть Аркашку в «Лесе», а еще Хлестакова и Скапена...

  Комик — это призвание, да? — не то спросил, не то утверждал Наби. — Заставить людей весело смеяться... Какую радость приносит, да?... — Жгуче-темные глаза Рахимова встретились с голубыми Алешиными. — Вы, как никто можете меня понять. Желание смешить у нас в крови...

Немного помолчав, Наби сказал, что одно время даже подумывал: не пойти ли ему в цирк на роль клоуна... Улыбаясь, он подкинул вверх свою тюбетейку и ловко поймал.

  Я уже и псевдоним себе придумал — Джуха. Как? Неплохо? А-а-а!.. Вы же, наверное, не знаете кто такой Джуха. — Рахимов пояснил, — Джуха — фольклорный герой, любимый персонаж многих юмористических произведений.

Неожиданно он достал из бокового кармана черный конверт и разложил на гримировочном столе фотографии.

  Это я играю Васю. Пьеса Погодина «Мой друг». Это — Туйчи в пьесе нашего Яшена, — гость перенес с края стола в центр снимок, отпечатанный более крупно, — тут я в эпизоде... Фильм «Перед рассветом».   Актер выпрямился; они были одинакового роста. Красиво очерченные губы Наби тронула смущенная улыбка. — Очень хотелось, чтобы вы посмотрели меня в новой роли Риппафрата, «Хозяйка гостиницы»... У вас бывают свободные вечера?...

Алексей отметил про себя, что исполнитель роли Васи говорит без акцента. Держится непринужденно.

— Выходной у нас в понедельник.

Рахимов полистал маленькую записную книжку и досадливо поцокал языком. «К сожалению, я не занят».

Клоун успел снять грим и переодеться. Они вместе вышли на притихшую ночную улицу. Наби вызвался проводить Серго до дома.

Новые знакомые делились впечатлениями от кинокомедии «Марионетки», только что вышедшей на экран; оказалось, что оба они — почитатели этого жанра; обоим нравятся: Игорь Ильинский, Чарли Чаплин, Гарольд Ллойд, Бастер Китон. Вспоминали их фильмы, хохотали во всю молодую силу, перебирая в памяти их трюки.

Да что говорить, комику с комиком интересно, как рыбаку с рыбаком...

Наби понравился Алеше — простой, открытый, симпатичный.

Многие заходили к Серго в гримировочную, желая познакомиться, но отношения сложились лишь с двумя-тремя. И в их числе с актером на амплуа комиков — Наби Рахимовым.

 

13

Работа Серго в ташкентском цирке примечательна еще и тем, что там он пристрастился к импровизациям. Шутки, рожденные в моменты вдохновения, он закреплял и оснащал новыми комическими деталями. Прохаживаясь однажды, как часто это делал, между рядами зрителей, Серго увидел человека со сверкающей лысиной. Мгновенно сработало творческое озарение. Клоун посмотрелся в плешь, как в зеркало. Поправил свою прическу, смахнул у себя с плеча пушинку. После этого коверный заранее выискивал зрителя с голым черепом.

Комизм на цирковой арене, как, впрочем, и на киноэкране, складывается из смеховых штрихов. Разгуливая среди публики, Серго находил немало подобных штрихов. С одним поздоровается, преувеличенно радуясь встрече, с другим обменяется головными уборами: напялит на голову какому-нибудь добродушно настроенному толстяку свою шляпу, а его тюбетейку наденет на себя и спросит у всех — якши? Выбрав в первых рядах подходящую молодую парочку, он протискивался между ними, простодушно улыбаясь и бормоча что-то ласковое. А протиснувшись удобно располагался с блаженным видом. Смущенно скосив глаза, клоун оглядывал девушку, потом начинал бросать в её сторону игривые взгляды, приводя в конфуз и вызывая еще больше смеха. В порыве неодолимо радостного чувства наш чудак-человек легонько, как бы по-приятельски, хлопал по плечу девушкиного кавалера. Тот обычно принимал игру и в свою очередь ударял клоуна по плечу. Потом следовали взаимные удары посильней. Ах, так! — возмущался Серго. И — хлоп ухажера по плечу своей шляпой. И тотчас перебирался в манеж; засучив рукава, он очень выразительно вызывал противника мимикой и жестами: «Выходи! Выходи! Посчитаемся! А-а-а, испугался. Поджилки трясутся. То-то же...». Победно откинув полы пиджака, выпятив грудь, заложив руки за спину, он удалялся с гордо вскинутой головой.

Мастерски сыгранная веселая заставка пользовалась неизменным успехом. Подобного рода миниатюр, рожденных импровизационно, у Серго накопилось несчетное количество.

Успешно импровизировать, испытывая от этого творческую радость, актер способен лишь в том случае, когда ему удается увлечь зрителя, когда отклик на его шутки единодушен. Серго говорил: «Лучше всего мне удаются импровизации в момент приподнятого настроения. В это время внутри у меня все ликует. Я чувствую: публика полностью в моих руках. Я слился с нею. Вот тогда все получается само собой». Среди ташкентских импровизаций очевидцам запомнился такой эпизод: однажды на цирковое представление явился какой-то чудак с простудой, а может и с аллергией на что-то. Он непрестанно чихал, отвлекая и публику, и артистов. Серго удачно сымпровизировал: вытащил из кармана свой огромный бутафорский револьвер, скорчил страшную мину и угрожающе двинулся к нарушителю порядка. И что бы вы думали — тот умолк. Больше ни разу не чихнул...

Совершенствуясь год от года, чудесные экспромты, блеснувшие в его голове во время выступления, станут самой значительной частью творческой биографии Алексея Сергеева.

 

14

Если бы не тот досадный случай, дружеское сближение Сергеева с Тугановым произошло бы гораздо раньше.

Оснований для этого было более чем достаточно и прежде всего — взаимное чувство симпатии, которое со временем разрослось до обоюдной готовности водить компанию. Туганов понимал, каким высоким актерским дарованием отмечен скромный с виду паренек.

В свою очередь Сергеев видел как образован балетмейстер, как много знает, как интересно судит обо всем. Сколько всего мог бы он, Алексей, почерпнуть от этого утонченного ума! В Алешиных глазах Туганов был человеком другого круга; в его жилах, как чувствовал молодой клоун, течет другая кровь. Он притягивает к себе. Все вело к добрым взаимоотношениям.

И вдруг этот случай.

Оба они были приглашены в гости к молодоженам. Хозяином дома был узбек, лет тридцати на вид, с мужественными чертами лица, склонный к полноте, работает, как сказал ему Туганов, районным прокурором; юридическое образование получил в Москве; приветлив и любезен, прокурор, весело здороваясь, назвал себя большим любителем театра и цирка. «И, конечно, вашего... — не сразу подобрал он нужное слово, — вашего искусства». Естественно, что он произвел на циркового актера хорошее впечатление.

Жену его, ученицу Туганова из циркового кордебалета, Верочку, Алексей знал. Была она хрупкой, милой девушкой с добрыми глазами и светлыми волнистыми волосами, рассыпающимися по плечам. В особенности симпатичен был ее маленький точеный носик. Гостей было много. Во время ужина Борис, остряк, любитель почудить, сложил губы в насмешливую улыбку и, подмигнув сидящим за столом веселым глазом, отпустил по адресу коверного безобидную шутку. Все засмеялись.

Натура чувствительная, Алексей чуть ли не со слезами убежал на кухню, укоряя себя, почему, болван, не сдержался, устроил при всех сцену, как ребенок. Идиот, идиот, идиот!

  Алеша, голубчик, ну что вы... — склонилась над ним Верочка, щекоча белокурым локоном лицо. — Ничего обидного Борис Александрович не сказал. Стоит ли из-за такой чепухи расстраиваться...

Она положила ему руку на плечо и прижала к себе. Серго ощутил тепло её тела. А Верочка щебетала и щебетала утешительным тоном, который почему-то напомнил ему материнские интонации, когда она в детстве успокаивала его после очередной обиды. Чувствовал он себя крайне неловко. По природе стеснительному и робкому, ему было очень стыдно за свой дурацкий поступок. Возвращаться ни за что не хотелось. Злясь на себя, он решил сбежать: «Схвачу на вешалке свой плащ, кепку и — деру...»

  Идите, Верочка, туда. Я сейчас вернусь...

  Нет, только с вами.

Она решительно взяла его под руку, заставила подняться и так, не выпуская, ввела к гостям, которые, не сговариваясь, тактично сделали вид будто ничего не произошло.

Со временем обида на Туганова забылась. И тот тоже не пытался выяснять отношения. Так незаметно все и обошлось.

Однажды, как запомнилось Алексею, по завершении новогодних представлений, Борис Александрович появился за кулисами в легком подпитии, с растрепанными волосами, что было так на него не похоже, весело настроенный, непривычно говорливый, он громко здоровался со встречными, игриво шутил с артистками, хорошо зная, что нравится женщинам.

Серго издали заметил, что балетмейстер кого-то высматривает; увидев коверного, он устремился к нему с раскинутыми руками, крепко обнял и сказал:

  Пошли, мсье, ко мне..., — он отодвинул Алешу от себя и, пристально поглядев в его глаза, добавил, — Выкурим трубку мира...

«Вот новости», — подумал Алексей, однако польщенный неожиданным приглашением человека, глубоко уважаемого и к тому же влекомый любопытством, — хотелось увидеть как он живет — Сергеев буркнул: «Ладно, пошли... Только переоденусь...»

Борис Александрович жил на соседней с цирком улице в большом одноэтажном особняке с барельефами и лепными орнаментами; оштукатуренный фасад был окрашен в желтый цвет, залитый солнцем, он слепил глаза. Справа и слева тянулась красивая металлическая ограда, за которой теснились голые фруктовые деревья. У дома было два парадных входа с массивными дверями.

Туганов ввел гостя в большую полутемную комнату, включил свет, и в тот же момент зазвонил телефон, стоящий на рояле. Разговор был коротким. Балетмейстер только «дакал» и что-то уточнял. Положив трубку, сказал, снимая и вновь надевая на палец свой серебряный перстень с черепом, как это он делал всякий раз, когда бывал чем-то возбужден.

  Побудьте... Не уходите. Идет? Я ненадолго.

Он погляделся в зеркало, поправил расческой волосы и торопливо вышел.

Серго внимательно огляделся, рассматривая все с жадным интересом ребенка. Первое впечатление: не комната, а какой-то склад книг. Куда ни глянь — книги. Он насчитал четыре застекленных шкафа, набитых книгами; книги лежали и поверх шкафов, во всех простенках — книжные стеллажи. Книг было значительно больше, чем могли вместить в себя шкафы и стеллажи. Пачки книг, альбомов, журналов, папок лежали на подоконниках, на рояле, на полу. И куда такая пропасть!

Подобного скопления книг видеть ему еще не доводилось. Ну да, ведь он же ни по библиотекам, ни по книжным магазинам не ходил, не посещал и таких комнат.

А еще увидел Алеша висевшие в узких простенках между тремя окнами, закрытыми от солнца шторами темно-зеленого цвета, шаржи на известных актеров; нарисованы они были черной тушью, каждый - под стеклом с окантовкой.

...Вошел Туганов со свертком в руках. Видя, что приятель разглядывает шаржи и книги, обвел широким жестом комнату и сказал:

— Все это, мсье, собиралось с десятилетнего возраста...

Приятное, худощавое лицо его сияло довольством, глаза искрились лукавым огоньком. Он подошел легким, упругим шагом.

  Ну, что, по рюмочке коньяка? — предложил он. — Хорошо расширяет сосуды.

Вкус коньяка еще не был знаком Алеше. Вино оказалось обжигающе острым; оно оглушило; у него перехватило дыхание; внутри все горело, отдало в голову.

Взбодренный коньяком, балетмейстер, насвистывая мелодию из «Кармен», развязал сверток, в нем оказались три подержанные книги. Борис Александрович глядел на них, словно в лицо любимой женщины. Удачное приобретение настроило его на веселый лад; в глазах сверкал азарт.

  Долго я гонялся за этими красавчиками.

Потирая руки, с блаженной улыбкой на лице, он подошел к шкафу, дурашливо скомандовал: «Сезам, отворись», — и распахнул створки.

  Мсье, идите сюда, полюбуйтесь: моя гордость, — кивком головы указал он на верхнюю полку. — Все восемь томов «Всемирной истории» Лависса и Рамбо... Уникум! В Ташкенте — только у меня и в публичке...

Алексей уставился на шеренгу толстых, черных книг в добротном переплете с золотым тиснением на корешках. Ни названные книги, ни фамилии их авторов ничего не говорили его непросвещенному уму. Также, впрочем, как и названия других редкостных, по словам Туганова, книг, которые он одну за другой горделиво демонстрировал оторопевшему гостю.

В голове у молодого клоуна — сумятица. Он старается внимательно слушать, делает усилие, чтобы вникать в смысл мудреных слов, которые произносит хозяин дома. Подумать только, как вся эта уйма сведений умещается в его черепушке...

Усадив Алешу в кресло, Туганов принялся увлеченно рассуждать о пользе чтения. Хорошая книга, по его убеждению, захватывает тебя целиком. Она учит, она развивает свой вкус, она воспитывает, открывает тебе глаза на то, о чем ты даже и не догадывался, —говорил он внушающим юном. — С ней на тебя не навалится скука. Книга возьмет тебя за руку и введет в царство незнакомых вещей, неизведанных чувств. Словом, мсье, будете следовать совету дядюшки Боба — не прогадаете... А, впрочем, поступайте как рекомендовал Полоний: выслушай всех, но решай сам. «Какой — еще такой Полоний?» — озадачился Сергеев.

Постановщик танцев взял юного приятеля за руку и подвел к стеллажу. «Начнем, пожалуй, с этого...» Он взялся пальцами за книжный корешок и наполовину выдвинул томик в ярко-фиолетовой обложке, но, видимо, передумал, Вдвинул на место, переместился вправо, уверенно вытащил книгу потолще и протянул гостю.

— Для начала, думаю, эта будет лучше... Джек Лондон. «Мартин Идэн». Должна понравиться... Сам я когда-то прочитал эту вещь взахлеб... «Мартин» — в некотором роде автобиография писателя. Жизнь Джека Лондона была полна приключений..., — ткнув пальцем в обложку, Борис Александрович сказал, — Этот малый сделал себя сам. Прошел тяжкий путь от простого матроса до знаменитого литератора. Его любили самые красивые женщины... У него есть чему поучиться...

От долгого состояния напряженности Алексей почувствовал себя страшно усталым, ему казалось, что сейчас тут же и заснет... Подошел к балетмейстеру поблагодарить за книгу и попрощаться, а тот проницательно поглядел своими жгуче-черными глазами на Алешу, словно хотел удостовериться: «Прочтет книгу или не прочтет...»

Итак, их сближение начало набирать обороты. Впереди — долгие годы дружеской связи.

Время от времени в цирке появлялись узбекские артисты-канатоходцы, акробаты, гимнасты. Это означало, что возвратилась из гастрольной поездки по республике либо первая бригада, либо вторая — так называли в ту пору цирковые разъездные группы, которые находились в ведении Вощакина. Пробыв в городе несколько дней, они вновь отправлялись в путь.

Серго уже знал всех их поименно, в том числе и Акрама Юсупова, комика первой бригады. Этот круглолицый, румяный толстячок с застенчивой улыбкой делал попытки сблизиться с коверным, однако более тесное знакомство не завязалось: всякий раз, заводя разговор, он сильно конфузился из-за того, что скверно говорил по-русски. Возможно, поэтому и не смог заинтересовать собой. Но, подумайте, откуда было знать Алеше каким комедийным дарованием наделен стеснительный гость, какую популярности приобретет от через десять-двенадцать лет в качестве комика в номере канатоходцев Ташкенбаевых.                  Щ

Иначе сложились отношения с другим участником кочевой группы — Заставниковым. Он был лет на двадцать старше Алексея, человек бывалый, много повидавший на своем веку; выходец из цирковой семьи, Григорий Иванович с детства получил разностороннюю выучку, выступал в различных жанрах, а года за четыре до знакомства с Серго переключился на клоунскую профессию, как и многие артисты старого закваса в зрелом возрасте.

Большая часть жизни бывшего «человека-резины» прошла в Средней Азии. Он отлично говорил по-узбекски; его уже давно считали здесь своим. Многим местным юношам он помог освоить цирковую науку. Наторелый в клоунском деле, Григорий Иванович хорошо изучил вкусы здешней публики и, как рассказывали, пользовался большим успехом.

— Когда я увидел вас на манеже, я сказал себе: «Этот парень умеет делать смех. Далеко пойдет», — произнес Заставников при первой встрече, по-хозяйски усаживаясь на ящик из-под реквизита, невесть когда оставленный здесь за ненадобностью кем-то из клоунов. При нем он также стоял тут, а сам коверный сидел на том же стуле, на котором сейчас перед зеркалом снимает грим новый молодой хозяин этой комнатенки.

Сергеев, по всегдашней привычке, разглядывал коллегу. На вид ему можно было дать лет сорок; крепкого телосложения, как и положено бывшему акробату; лицо открытое; характер прямой; о своем костюме заботится мало. Любит поговорить...

Они с первого же дня почувствовали взаимное доверие и прониклись друг к другу уважением. Случалось, что Григорий Иванович засиживался в клоунской гримировочной далеко за полночь. Для него, как понял Алексей, все, что происходило за стенами цирка — победные марши во славу индустриализации, рекорды ударников, колхозное строительство — не имело значения. Его интересовали только цирковые дела...

Он принадлежал к числу тех, кто охотно предается воспоминаниям о цирковом прошлом. Впрочем, порассуждать о делах минувших находится немало любителей, да не всякий обладает такой памятью, как Заставников. Ему явно доставляло удовольствие мысленно переноситься в былое, благо слушатель попался заинтересованный: взглянешь в глаза — так и светятся живым вниманием.

О себе клоун говорил скупо, рассказывал главным образом о смехотворах, наезжавших в Ташкент. Слушая его, Сергеев жадно впитывал в себя неизвестные сведения, которые несли в себе очарование первого познания.

Как-то раз Заставников спросил — знает ли Серго как разбить тарелку о голову?

— А зачем это надо? — удивился Алексей.

— Как «зачем»? В антре сплошь да рядом клоуны-буфф используют такой трюк.

  Так ведь больно же.

  В том-то и дело, что без боли.

— А-а-а, тогда интересно.

— Ну так вот, значит, наматывайте на ус, может когда и пригодится. Открою секрет. Тут, знаете ли, имеется своя хитрость. Опытные клоуны-буфф делали так: предварительно долго терли о свой локоть дно тарелки. А когда она хорошо нагревалась, осторожно надламывали. Вот вам и вся недолга...

Рассказчик поглядел на дверь и произнес:

— Душно... Обещали поставить электровентилятор, да так и не удосужились. Не возражаете? — кивнул он на дверь. И получив согласие, распахнул её. Алеша увидел на рубашке старого клоуна под мышками пятна пота. Лоб на плохо выбритом лице тоже был потным.

Серго еще только обдумывал услышанное, а гость уже пустился в рассуждения о комических трюках; он считает что дело клоуна — держать зрителей в приподнятом настроении. Улыбки не должны сходить с их лиц. А добиться этого помогают трюки, вроде тарелок. Без трюков клоун, скажу вам, что кот без когтей. Григорий Иванович по-мальчишески осклабился.

— Не знаю как вам, а мне так очень нравятся клоуны-буфф. Да только вот теперь их почти не осталось. Ну, кто? Коко, Якобино, Сим, Коля Лавров, отчасти Мишель Калядин... Вот, пожалуй, и все. Уж больно яростные нападки пошли на буффонаду. Только и пишут, только и слышишь: долой с манежа пощечины, долой размалеванные рожи, долой огненные парики, долой утрированную обувь! Буффонадным клоунам только в грузчики подаваться. Только и отведешь душу, когда в провинцию приедешь. Но и там теперь рецензенты достают... Хана, голубчик, буффонаде, хана! Помяните мое слово, скоро одни коверные да куплетисты и останутся.

Добрые отношения с Заставниковым продлятся и впредь. Всякий раз, когда Григорий Иванович возвращался из гастрольной поездки, он непременно наведывался к молодому коверному, к которому испытывал чувство симпатии.

 

16

  Слушай, мил человек, как у тебя со временем? — спросил балетмейстер после своей утренней репетиции с танцовщицами.

  Да вроде ничего особенного, — ответил Серго. Он уже достаточно хорошо изучил приятеля и видел по глазам — что-то у него на уме.

  Не желаешь ли смотаться со мной в один интересный дом. Не раскаешься.

К той поре они уже были на «ты»... «Раз уж мы вместе преломили хлеб, — сказал Борис шутливым тоном, — так значит сам бог велел перейти на ты». Перед тем, как им отправиться, Туганов критически оглядел приятеля и сказал: «Надо бы приодеться. — Спросил: нет ли у него чего-нибудь, - ну... поопрятней?.. Тогда хоть это..., - движением густых бровей указал на взлохмаченную голову приятеля. Клоун зашел к себе в гримировочную, смочил голову одеколоном и причесался.

  Заскочим сперва на минутку ко мне, — сказал Борис, — надо кой-чего захватить.

Алексей успел уже не раз побывать в этом доме. Чаще всего приходил за новыми книгами — старший друг увлеченно руководил его чтением. А тогда, во время самого первого посещения, когда Боря дал ему Джека Лондона, как он был дальновиден: — да, книга оказалась захватывающе интересной. «Мартин Иден» произвел на Алешу потрясающее впечатление, не покидавшее его несколько дней, он много размышлял о содержании книги, некоторые ситуации, в которых оказывался Мартин, клоун примерял на себя. Словом, первое серьезное произведение, прочитанное им после школьных лет, положило начало его дружбе с книгой.

Молодой клоун едва поспевал за скорым шагом Туганова. Направлялись они к автобусной остановке. Балетмейстер подошел к киоску Союзпечати и, к удивлению Алексея, купил все газеты на русском языке, сложил и засунул в карман.

Серго принялся восстанавливать в памяти, что он прочитал после Мартина... Туганов дал ему «Детство» и «В людях». Отныне Максим Горький станет любимым его писателем. Он запоем прочитал «Мои университеты», «О первой любви», «Челкаш», «Песню о Соколе»; был готов и дальше проглатывать книги, написанные этим чародеем, но Борис сказал: нет, сделаем паузу. Горький написал целый океан книг, одна интереснее другой — читать не перечитать. Твой тезка — Алексей Максимович — от нас никуда не уйдет. Теперь пусть мсье Серго познакомится с литературой о цирке. Вдумчивый опекун решил, что таким путем малый еще более пристрастится к чтению. Сперва дал чеховскую «Каштанку», потом «Гуттаперчевого мальчика» Григоровича, за ним — «Ольгу Сур», «Аllez», «Дочь великого Барнума» Куприна. Мир цирка предстал перед ним в новом романтическом свете. Расчет наставника оправдался: без книги Алеша уже обходиться не мог.

В тот раз, забирая книгу, Туганов, загасив докуренную сигарету о дно пепельницы, спросил: «Ну как, какое впечатление?» Вопрос озадачил. Ведь раньше старший друг не устраивал никаких экзаменов, просто брал прочитанное и выдавал новое. Алеша не знал, что ответить; он еще не умел выражать свои мысли вслух. Внутренний голос подсказал: говори просто, не мудрствуй.

  Понравилось, — произнес он немного смущенно. — Прочел с интересом. Хотелось бы еще чего-нибудь в том же духе.

  Прочти тогда..., — балетмейстер на какую-то минуту задумался, — познакомься с западным автором. — Он снял с полки изящный томик, — Эдмон Гонкур «Братья Земгано». Между прочим, автор этого романа был большим почитателем циркового искусства и знатоком, дружил со многими людьми арены.

  История братьев Нелло и Джани, — сказал Борис, постукивая пальцем по книжке, — безусловно увлечет циркового артиста. Ведь эти ребята в юности, заметь себе, перешли вроде тебя из акробатов в клоуны. Гонкур описал этот переход с настоящей психологической глубиной. И с необыкновенной симпатией к своим героям.

Роман о мучительных поисках новизны в искусстве клоунады настолько захватил Алешу, что у него впервые возникло желание иметь такую же книгу у себя.

— Что ж, будем искать у букинистов, — ответил Борис с чувством удовлетворения.

В автобусе он пояснил, что едут они к даме, как сказано у классика, приятной во всех отношениях, — к Тамаре Ханум. Слышал о такой? — Да, видел ее имя на афишах. Поет песни разных народов и танцует.

  А еще она — балетмейстер, — уточнил Борис. — И неплохой.

По его словам, Тамара Ханум — птица высокого полета, её часто посылают за границу выступать в концертах. А недавно местное правительство выделило ей квартиру в новом доме.

  Нанесем, братец, знаменитой особе визит вежливости.

Алексей уловил в его темных сияющих глазах смешинку; лукаво улыбаясь, постановщик тайцев ввернул дурашливым тоном: хотя Геннадий Демьянович Несчастливцев и говаривал, что комики визитов не делают, ну да шут с ним... Времена изменились, и нынче хороший комик, — он взглянул на приятеля озорновато, — может сделать честь любому обществу...

Серго подумал: ну вот, опять припутал какого-то Геннадия Демьяновича. И ведь не спросишь же — кто такой? Все загадки, загадки...

Тамара Ханум была рада гостям, приветливо улыбалась. Алешу обволок нежный аромат ее духов, к которому примешивался острый запах пищи из кухни, оттуда же доносились приглушенные звуки узбекской музыки. Только было Туганов начал представлять своего спутника, на которого вновь напала робость, как хозяйка дома, оживленно сверкая глазами, произнесла безо всякого акцента:

— А я уже знаю товарища Серго... Видела.

На смуглом лице южанки играла широкая, веселая улыбка. На вид она была примерно одного возраста с Борисом, которого почему-то называла Бобом. Тамара провела их в большую комнату и усадила в кресла, покрытые парусиновыми чехлами, а сама села на стул, поставив его напротив них. «Пожалуй, она лет на десять старше меня», — прикинул Сергеев, все еще чувствуя неловкость от всегдашней своей застенчивости. На языке у него вертелось: «Комики визитов не делают...» Кто же он все-таки этот самый Геннадий Демьянович, черт бы его подрал? И почему плохо относится к комикам?

Отогнав от себя смутное чувство досады, он стал незаметно рассматривать знаменитость. На ней было платье национальной расцветки и покроя, на котором неуместным казался белый кружевной фартучек. Смоляные волосы гладко причесаны с пробором посередине головы. Черносливовые глаза были горячими, а губы улыбчивыми. Борис предложил ей сигарету и закурил сам. Певица-танцовщица-балетмейстер сказала, неумело выпуская дым, что раньше в цирк не ходила. Так уж вышло. А тут, ну прямо все уши прожужжали: приехал какой-то необыкновенный клоун.

  И Боб повел меня к вам, — она заговорщицки подмигнула ему. Было видно:  между ними давние дружеские отношения. — Спектакль понравился. Я получила удовольствие, — она заглянула в Алешины глаза. — Хотите знать мое мнение?

Конечно, ему было это интересно. Неожиданно в голове мелькнула тревога: а что как сейчас разнесет в пух и прах. Нет, вроде не похоже, глаза добрые, ни тени насмешки.

  Это мнение простого зрителя, — продолжала она спокойно. — Я не специалист, но ваш юмор мне по вкусу. В нем не было грубости. «Поклонись Шульцу, — сказал он себе, — Шульц первым предостерег тебя от этого...». Добрый отзыв зрительницы помог Алексею подавить стеснительность, он уже не чувствовал себя натянуто. Это была крошечная победа над собой.

Тамара вновь обратилась к Алеше:

  А знаете, что еще понравилось в вашем выступлении — и это уже по моей части — пластический образ..., — она загадочно помолчала. — Признаться, не могла себе представить, чтобы у циркового комика и — такая легкость движений, такая выразительная телесная пластика... Да, Боб, — она ласково улыбнулась ему, — ты был абсолютно прав, когда говорил, что твой наперсник обладает грацией первоклассного танцовщика балета «Модерн». Тогда я не очень верила, но потом убедилась — да, так оно и есть...

Похвала льстила самолюбию молодого клоуна, гладила по головке, поднимала в собственных глазах и вместе с тем смущала до такой степени, что готов был провалиться сквозь землю, потому что высказано это было прямо в лицо человеку застенчивому по натуре, притом высказано женщиной именитой и обаятельной. Она заметила сконфуженность юноши и, словно прочитав его мысли, спросила, настороженно заглянув в синеватые Алешины глаза:

  Я сказала что-то не так? Сергеев заставил себя улыбнуться.

  Нет, нет, что вы... Все хорошо, все хорошо...

  О господи, отлегло от души.

На выручку пришел чуткий друг; он привычно напустил на себя дурашливый вид и сказал шутливым тоном:

  Аи, оставь в покое преподобного отца Сергия, — Борис ласково похлопал опекаемого приятеля по щеке. — Он у нас конфузлив, как уездная барышня.

Тамара понимающе улыбнулась и погладила Алексея по руке. Лицо ее искрилось добродушием, она по-царски одаривала им обоих мужчин.

  А как твои девочки, Боб?

  Какие? В цирке что ли? Тамара утвердительно кивнула.

  Ох, ох, ох, — комично завздыхал он. — Как был прав мистер Марк Твен, как прав, когда писал: «Легче пасти стадо блох, чем стайку молодых девушек...»

Все засмеялись. И вдруг Тамара спохватилась, ударила себя по колену, вскочила, уронив стул, и побежала на кухню, бросив на ходу: «У меня же там все убежало». Глядя ей вслед клоун сказал себе: «А она — фигуристая».

Туганов поднял стул и, заговорщицки подмигнув корешу, сказал: «Посиди» и тоже ушел на кухню. «Какие-то у них дела...» Что ж, теперь можно и осмотреться. Прежде всего он увидел посреди стола вазу с фруктами, потом стал разглядывать бесчисленные фотографии, развешанные по стенам, горку красного дерева, за стеклами которой теснились фарфоровые безделушки и статуэтки...

На спинке соседнего кресла заметил в сложенном виде что-то красивое и незнакомое: одеяло не одеяло, шаль не шаль... Это «что-то» было в крупную клетку — черную, серую, розовую и красную — цвета сочетались необыкновенно гармонично. Вещь, как он понимал, нездешняя, наверное, дорогая, на ощупь сделана из плотной, но мягкой шерсти. Замечательная штуковина. Ничего подобного видеть не доводилось. Потом Борис объяснит — это был шотландский плед, привезен «оттуда». Пройдет лет пятнадцать и Серго, не позабыв о том эффекте, какой произвел когда-то дома у Тамары Ханум клетчатый красавец, приобретет себе сразу три таких пледа — они появились в продаже в крупных универмагах. Покупкой очень дорожил, берег, в холодные зимние вечера любил набросить на плечи и положить на колени...

Озираясь по сторонам, обратил внимание на расставленные по туалетному столику искусно сделанные фигурки Микки Мауса, пингвинов и обаятельных братьев-поросят. Любитель кино не мог оторвать глаз от знакомых персонажей мультфильмов: они так много говорили его сердцу. Как раз в том году на экраны ташкентских кинотеатров вышли веселые звуковые ленты Диснея, обворожившие циркового комика, он успел уже трижды посмотреть их восторженными глазами. Они казались ему образцом изящества и причудливого юмора. С каким наслаждением следил он за смешными плутнями и уловками сорванца Микки, за похождениями забавных пингвинов, за увлекательной историей семейства поросят. А их задорная песенка «Нам не страшен серый волк» до того понравилась, что он упросил дирижера оркестра играть эту мелодию ему, Алексею, на выход.

Осмотр комнаты привел его к заключению, что большинство вещей здесь сделано не у нас, привезено из-за границы.

За границу в то черное время артистов цирка не пускали... Сергееву вспомнилось, что рассказывали ребята Асми — они перед Ташкентом побывали в Москве. По их словам, приехал в столицу какой-то знатный зарубежный импрессарио подбирать артистов для гастролей по Европе. Поглядел, поглядел да и подал в цирковой главк список, а в нем - двенадцать номеров, какие он хотел бы законтрактовать. А ему этак вежливенько: пардон, глубоко сожалеем, но не можем дать ни одного. Так ни с чем и уехал...

В дверях показался Борис, он осторожно нес супницу, держа ее за ручки, следом шла с посудой Тамара. (Тогда еще не вошло в моду завтракать, обедать и ужинать на кухне.) Хозяюшка постелила на стол какую-то нездешнего вида веселенькую клеенку.

  Удачно, мальчики, подгадали: у меня сегодня как раз каурма-шурпа сварена... Пробовали? — спросила она у Серго.

Алеша покачал головой — не пробовал. Каурма-шурпа оказалась очень вкусным супом, острым, пряным с кусочками баранины.

Во время еды балетмейстеры продолжали интересный им обоим диалог, начатый, вероятно, еще на кухне. Между ними шел, как понял Алеша, профессиональный разговор, который занимал их до такой степени, что адресовались они только друг к другу, словно кроме них здесь никого не было. Собеседники наперебой так и сыпали словами, которые на тогдашний слух циркового недоросля звучали непонятно и как-то странно: тройные туры на пуантах... фу-этэ... шене... в четвертой позиции... Жизель... Только что в Мариинке премьера «Бахчисарайского фонтана»... Русские сезоны Дягилева... Лифарь... Одетта и Одиллия...

Переводя недоуменный взгляд то на Тамару, в глазах которой сверкал азарт, то на Бориса, Сергеев сказал себе: «Будто на чужом языке балакают». Из каждых десяти слов ему были знакомы лишь два-три. Он растерянно хлопал глазами, как Митрофан Простаков на уроке... А тем временем парочка, полная задора, продолжала увлеченно: экзерсис... адажио... Марина Семенова... В эксцентрических фрагментах Касьяна Голейзовского... батманы... Анбуте...

Серго перестал вслушиваться. А ну их, говорунов... В голове мелькнула мысль: когда встречаются цирковые, они вот также толкуют только о своем...

Туганов первым вышел из-за стола и, дожевывая яблоко, поторопил Алешу:

  Не опоздать бы к началу представления...

— Да, конечно, конечно.

Друзья распрощались с милой хозяйкой и заспешили к автобусной остановке.

Алексею Сергееву предстоит еще не раз посещать этот гостеприимный дом: он будет принят в компанию. Она сложилась, по словам балетмейстера, примерно год назад. В нее вошел узкий круг знакомых, публика, в основном, богемного склада. Он будет участвовать в теплых, приятных вечеринках. Стол, за которым он сейчас обедал, будет раздвинут и за него усядется десять — двенадцать человек... Неизменно будет ужин, будут шуточные тосты, дружеские беседы, остроты, обсуждение новостей из области искусства и литературы... будет музыка и будут танцы.

А под утро все разойдутся усталые, но довольные встречей и друг другом.

Борис Туганов обладал наследственным призванием к наставничеству. Он видел как Алеша тянется к нему, как смотрит на него влюбленными глазами, как жадно ловит каждое его слово. И хорошо понимая, что природная одаренность паренька остро нуждается в духовном развитии, стремился всячески расширять кругозор своего подопечного; он ненавязчиво поучал молодого приятеля, не скупился на советы и чтобы еще более пристрастить к чтению, рассказывал ему интересные истории. Один из таких рассказов, глубоко захвативших Сергеева, был о загадочной гибели полярной экспедиции Роберта Скотта. Произошло это трагическое событие, по словам Туганова, в 1912 году. Этот год вообще был несчастливым, смотри: погибло трансатлантическое судно «Титаник», унеся более полутора тысяч человеческих жизней, в Китае началась кровавая революция, в Москве сгорел Белорусский вокзал...

Из рассказа сведущего друга Алексей узнал, что Роберт Скотт был английским исследователем Антарктиды. Он поставил перед собой цель открыть окутанный тайной Южный полюс. Англичанин тщательно готовил свой поход, все предусмотрел, все — кроме одной мелочи. Она-то, понимаешь ли, и погубила его...

Такое хоть кого заинтригует. Клоун даже перестал жевать бутерброд. Что же это за мелочь такая?

— Не спеши. Всему свое время,— Борис заговорщицки подмигнул приятелю.— Так вот слушай. Первую горькую чашу глава экспедиции испил, когда, наконец-то, с превеликими трудностями достиг цели — Южного полюса. И тут... ты только представь себе, оказалось, что на полюсе всего месяц назад уже побывали... Трагедия!

  А кто побывал-то?

  Норвежская экспедиция под руководством знаменитого путешественника Амундсена... Да, брат, было от чего придти в отчаяние. Но это еще не все. Пришлось экспедиции Скотта испить и вторую горькую чашу. Вот теперь мы с тобой и подошли к той самой роковой мелочи. Поставь себя, Лёсик, на место тех полярников. Стали они возвращаться. На душе кошки скребут. Холодище, ветер пронизывает. Кое-как добрели до склада, где у них хранился запас провизии. Воспряли духом. Ну, думают, сейчас разведем огонь, обогреемся, поедим... Извлекли консервы, сухари, чай, ну и, конечно, керосинку. И вот представь себе состояние этих людей, когда они обнаружили, что бидон, в котором хранился керосин, пуст. Ни капельки...

  Ну и ну, — поразился Алеша, — куда же он подевался? — Глаза его мерцали любопытством. — Слушай, куда же все-таки делся керосин?

Рассказчик пожал плечами. Но Серго уловил в его увлажненном взгляде хитринку. Балетмейстер сделал движение рукой, какое означает: «Погоди», и сказал:

— Дальше было так: на каком-то расстоянии от первого склада у экспедиции был еще один. Доплелись люди, значит, до того, второго хранилища. И что бы ты думал? Просто уму непостижимо! Бидон и тут оказался порожним.

— Ну, надо же! — искренне огорчился молодой артист. — Прямо чертовщина какая-то.

Богатое его воображение нарисовало картину безумного отчаяния спутников Скотта и его самого. Мысленным взором он живо увидел тех людей, глядящих с убитым видом на проклятый бидон...

  Как же они вышли из положения? — нетерпеливо спросил он.

  В том-то и дело, что не вышли.

  Как это «не вышли»? А что же тогда было дальше?

  Видишь ли, мой милый, загадочное исчезновение керосина сыграло роковую роль. Все участники экспедиции до едина погибли: их убила полярная стужа...

Дальше Туганов рассказал, что все дело, как позднее установили ученые, оказалось в олове: им были запаяны бидоны. До этого несчастного случая люди не знали, что олово на сильном морозе «заболевает» — рассыпается в порошок. Металловеды назвали это явление «оловянной чумой».

Рассказ об олове-убийце произвел на молодого артиста глубочайшее впечатление. История гибели экспедиции Скотта не выходила у него из головы, захватила воображение. Ему хотелось побольше узнать о Южном и Северном полюсах; он прочитал все, что нашлось на этот счет у Бориса и, не насытясь, стал искать другие книги о полярных экспедициях и полярниках.

 

18

Проснулся Сергеев от какого-то шума. Сообразил, что за стенами разгулялся ветер. Каждой клеткой своего тела ощущал его неистовую силу. Не одеваясь, подошел к окну. Тесный дворик, обычно так весело сверкающий под солнечными лучами, сейчас был окутан серой мглой. Ветер буйствовал, шипел, свистел, завывал, гудел, мотал из стороны в сторону абрикосовые деревья, звякал стеклами.

После завтрака Алексей, как правило, отправлялся в цирк репетировать, а теперь не захотел. «Заварю чайку и почитаю», — решил он.

На кухне Модест Захарович сказал, набивая табаком трубку:

  Когда вот так с гор задул северо-западный ветер, с ним, брат, не шути... Узбеки называют его Большой Шамал... Говорят, у него такая силища, что даже ишака валит с ног...

— Долго теперь не угомонится, — подала голос от плиты Мария Константиновна.

  Дня два, а бывает и свыше того буянит Большой Шамал по всей долине реки Чирчик..., — пояснил степенный Модест Захарович, раскуривая трубку.

Хозяйка, ласково глядя на квартиранта, успевшего снискать ее расположение, напутствовала его с материнской заботливостью:

— Будете, голубчик, выходить на улицу, оденьтесь потеплее.

  Никуда Алексей Иванович еще не уходит, — урезонил жену Модест Захарович и, обратясь к Алеше, заметил. — Надо полагать, у вас там ничего не состоится.

  Это почему же?

  Подумайте сами, ну какой дурак пойдет в такую погоду в цирк.

Алеша нахмурился и пробурчал себе под нос: «Может и пойдут».

Без пятнадцати четыре Серго заставил себя отправиться в цирк. Конечно, в этакое ненастье он ни за что не вы шел бы из дома на два часа раньше обычного, если бы накануне не условился с Рахимовым о встрече. Не в его, Алексея, характере не держать слово...

Стоило ему приоткрыть дверь на улицу, как его шибануло ветровой волной, холодные струи проникли в рукава, распахнули плащ и в довершение порывом ветра сорвало с головы кепку, растрепало волосы; он бросился догонять её; на этот раз ему повезло: на пути беглянки оказался забор.

Клоун шел торопливым шагом, согнувшись в три погибели, придерживая кепку. Свистящий ветер штормовой скорости яростно дубасил в грудь, затрудняя движение, больно хлестал песчинками по лицу, по кистям рук... Какой там ветер — ураган... ураганище...

Последний отрезок пути он уже не шел, а бежал... Захлопнув за собой конюшенную дверь, Серго вздохнул с облегчением: теперь он недосягаем для пронизывающего ветра.

Цирк в этот час словно вымер. Кроме дежурного да спавшего на сене конюха — ни души; в стойлах возбужденно пофыркивали лошади... К нему приблизился рыжий, необычайно лохматый козел по кличке Талхак; он с давних пор живет на конюшне без привязи. По цирковому поверью козел приносит счастье. Талхак — известный побирушка: бродит по всему зданию, выклянчивая папиросы — любимое его лакомство. Алеше рассказывали смешной случай. Однажды козел нахально цапнул сигарету, которую держал в руке какой-то важный туз из Комитета по делам искусства, и до того напугал его, что бедняга в ужасе попятился, замахав руками на рогатого дьявола...

Талхак легонько подтолкнул лбом клоуна в бедро, что на его, козлином языке означало: «Давай». Серго, одобрительно улыбаясь, поднес попрошайке на раскрытой ладони привычное угощение — соленые сухарики, которые специально сушил для него.

Не заходя к себе в гримировочную комнату, Алеша поднялся до седьмого ряда и сел на повидавшую виды скамью. Пустой, тускло освещенный манеж выглядел скучным и безжизненным, как покинутый полигон. Сергеев поглядел на недавно приобретенные ручные часы, они показывали четыре. Наби должен быть с минуты на минуту. Интересно, о чем таком собирался он сообщить?

В обычный день тут бы сейчас кто-нибудь тренировался, звенели бы голоса, слышалось бы топанье ног, гиканье, свист, выкрики. Скорее всего, что и он, Алеша, крутил бы с разбега затейливые акробатические «окрошки»...* Акробатическая комбинация, составленная из различных прыжковых элементов.

В те годы было принято, когда кто-либо из акробатов-прыгунов начинал тренировку, к ним непременно подключалась вся молодежь: наездники, жонглеры, гимнасты; тогдашний цирковой артист, не умеющий прыгать — явление исключительное. Постоянный тренинг придал цирковой братии телесную красоту, сделал людьми крепкими, жилистыми с развитыми фигурами, сделал «накаченными», как говорят между собой профессионалы. В эти мгновения Алексей чувствовал упругую плотность своих мышц, ощущал ровное дыхание в своем здоровом теле. Память неожиданно воспроизвела милое лицо Тамары Ханум, увиделась её изящная рука с браслетом из крупного янтаря на запястье. Тогда, за обедом, подкладывая ему в тарелку салат, она сказала:

— На арене вы казались мне каким-то... ну... казались тщедушным, а вблизи вижу — мускулистый, — она забавно, по-девчоночьи, сморщила нос и шаловливо постучала ладошкой по его груди, словно по арбузу, проверяя — спел ли. Потом повернулась к Борису и произнесла, подтрунивая:

— Не мешало бы и кое-кому заиметь такое же тренированное тело...

Мать честная, уже половина шестого. Рахимов так и не пришел. Серго досадливо крякнул, раздраженно забарабанил пальцами по скамье. Как неприятно начался день, так и продолжился... С улицы проникал гул осатаневшего ветра; под его бушующими порывами грохотала крыша подстать грому небесному. Под этот гнетущий шум в его голове проносились образы минувшего. Внезапно он вспомнил как однажды пятнадцатилетним мальчиком оказался жертвой чудовищного шторма на Черном море. С труппой Чанышева кочевал он по третьеразрядным циркам юга России. С грехом пополам закончив выступления в Новороссийске, они должны были морем переправиться в Сухум, как тогда назывался Сухуми. Погрузка на пароход происходила ночью. И вдобавок во время разбушевавшейся печально известной новороссийской боры. Вместе со своими ребятами он спустился в полумрак трюма. Пол под ним ходил ходуном. С усилием пробрался сквозь многолюдье, натыкаясь на лежащих вповалку людей, отыскивая — где бы притулиться. Спертый воздух пропитан тяжелым запахом. Алешу страшили удары бурных волн о железный корпус. Женщины испуганно ойкали, плакали дети; кто-то неподалеку от него пробасил: «Ну и штормяга!...». Ему вторил хриплый голос: «Норд-вест... с обеда задул...». В каком-нибудь шаге от юного акробата старуха, прижимая к себе маленькую девочку, выкрикнула истерически: «В такую бурю все угодим в преисподнюю...». Алексею передалась её взвинченность. Его охватил цепенящий страх. Ведь ему впервые случилось плыть по морю. Судно швыряло на волнах, как щепку. Чувствовал он себя усталым и разбитым. Подташнивало... Пробирал холод, ведь на нем была лишь трикотажная футболка. Хотелось прилечь. Ему удалось высмотреть местечко; на пределе сил он завалился, подложив свой чемоданишко под голову, и не заметил как погрузился в тяжелое забытье.

Пробудили его оживленные голоса; люди весело переговаривались. Корабль не качало. Однако слух улавливал ритмичный грохот работающих машин. Он услышал — кто-то окликал его. Это был Петя Осташенко из их труппы, Алешин одногодок и приятель.

— Насилу нашел, — сказал он, помогая дружку подняться. — Аида наверх. Наши уже там.

Серго хорошо помнит, как оторопел, увидев залитую солнцем гладь морской синевы и небо ослепительной голубизны. Потрясающее впечатление! Его охватил пылкий восторг. Ноздри приятно щекотал солоноватый запах.

После ночного кошмара это лучезарное утро показалось изумительным сновидением, наполнило все его существо радостным ликованием.

У другого борта слышались возбужденные детские голоса, веселые возгласы. Вместе с Петей он направился туда. Дети с родителями, опершись о корабельный барьер, шумно любовались чем-то исключительно интересным. Что их так занимает?

Удивленному взору Алексея представилось зрелище невиданное: за их пароходом следовала стайка дельфинов, то один, то другой, то парой выскакивали глянцевые остроносые прыгуны из воды и, описав в воздухе большую дугу, снова погружались в морскую пучину. Бог ты мой, ну до чего же грациозны! Само совершенство! Эта чудесная картина не забудется им до конца дней.

Воспоминание прервал шум шагов: из артистического прохода вышел старик Плотников с ведрами в руках, он поставил их возле барьера и пошел за другими. Серго знал, что в ведрах опилки, пропитанные анилиновыми красками. У Вощакина, как, впрочем, и у некоторых других тогдашних директоров цирка, было заведено: по издавна сложившейся традиции во время субботних и воскресных представлений разукрашивать манеж.

Старый униформист принес еще два ведра и деревянные грабли, которыми стал заправлять манеж; на языке людей цирка это значит разравнивать бурую тырсу, взбитую конскими копытами.

Плотников заметил коверного и, улыбаясь, приветствовал его вскинутой рукой; скромный, не кичливый, хотя в гражданскую войну награжден высоким орденом Красного Знамени, ветеран арены был симпатичен молодому клоуну.

Не без интереса следил Серго сверху как мастак сноровисто выводил цветной узор: зачерпывает из ведра рукой в резиновой перчатке горсть опилок и засыпает в определенном порядке в прорези картонного трафарета: красные, желтые, зеленые, лиловые. И вот уже вся арена опоясана красивым орнаментом, придавшим ей праздничный вид.

Тем временем электрик в своей будке включил освещение, какое положено давать до начала спектакля. Серго увидел двух билетерш, которые принялись протирать тряпкой стулья трех первых рядов. Захлопали двери. Тут и там замелькал цирковой народец. Откуда-то, быть может из конюшни, донесся стук молотка по железу. Узбек-униформист застилал барьер красной ковровой дорожкой.

Из главного прохода выкатилась первая волна зрителей с билетами в руках. Они разбрелись в поисках своих мест.

Цирк ожил.

Нет, уважаемый Модест Захарович, ошибались. Представление состоится.

 

19

Наступила весна. Ранняя, сухая ташкентская весна. За окном Алешиной комнаты оба абрикосовых дерева, радуя глаз, вырядились в нежно-розовую одежду. Зрелище восхитительное! Выйдешь на улицу — все в цвету; за каждым забором - белая, лиловая, сиреневая кипень садов; весело щелкают птицы, по утрам воздух чист, пропитан сладким, конфетным ароматом; на небе ни облачка. Еще нежаркое солнце веселит душу. Подумать только: здесь нарядная, веселая южная весна, а там, в далеком родном Воронеже, в это же самое время еще все под снегом, дуют холодные ветры, метет поземка. Чудно, право!

Направляясь к цирку, Алексей не догадывался, что где-то неподалеку в этот самый момент пересекает площадь девушка по имени Наташа, которой суждено войти в его здешнюю жизнь, чтобы затем нанести душевную, долго не заживавшую рану...

 

20

Сезон подходил к концу. Во время утренней тренировки Серго сказали, что его вызывает к себе товарищ Вощакин.

В кабинете по обыкновению находился и Туганов.

— Какие у вас планы? — спросил директор, разглядывая приглашенного и постукивая по столу карандашом. — Что думаете делать дальше?

Вопрос застал врасплох. Куда это он клонит? — пронеслось у Алеши в голове. Он бросил вопрошающий взгляд на Бориса; тот сидел, скрестив руки на груди, и загадочно улыбался.

Нет, пожалуй, беспокоиться не о чем, — рассуждал про себя клоун. Вопрос задан без подвоха, и тон был вполне дружелюбный. Оба они относятся ко мне хорошо. Если бы что, Боб предупредил бы...

  Что думаю? — переспросил артист. — Думаю работать, как работал.  А что?

— Я спрашиваю: имеете ли приглашение в другой цирк

— Вощакин откинулся к спинке кресла. — Посылали куда-нибудь предложение своих услуг?

Сергеев пожал плечами, дескать, с какой стати.

  Никуда не посылал.

  И хорошо, — директор поглядел на балетмейстера.

  Мы тут посоветовались с Борисом Александровичем и решили оставить вас и на летний сезон, — Вощакин улыбнулся. — Надеюсь, не возражаете. Тогда будем считать вопрос закрытым.

Позднее, когда Алексей сидел у себя в комнате и вспоминал разговор с директором, он подумал: хорошо, что дело обернулось таким образом, не то пришлось бы поволноваться — рассылать повсюду свою рекламу, письма, дожидаться приглашения... И неизвестно еще как бы его приняли на новом месте. А тут он уже обжился, привык ко всему, приобрел друзей, с жильем хорошо устроился, встретятся ли где еще такие славные хозяева. Ну, а главное — об этом даже подумать страшно — потерял бы Наташу...

Его взгляд остановился на крупной, глянцевито сияющей фотографии, приколотой к стене — первый снимок Серго в клоунском обличье, сделанный Наташей...

Познакомились они в цирке. Перед началом представления к нему в гримировочную комнату вошли двое — чернявый молодой человек и девушка с лейкой. Представились корреспондентами молодежной газеты.

  Наш редактор уже побывал у вас... на спектакле, — сказал парень. — Он хорошо отозвался о вашем выступлении и дал задание написать о вас.

Корреспондентка добавила:

  И сфотографировать.

— По окончании, с вашего разрешения, зайдем побеседовать...

Представление шло с подъемом. Серго был в ударе. Все удавалось особенно хорошо. Публика покатывалась со смеху. Алеша видел, как во время исполнения сценок, корреспондентка фотографировала его то с одного места, то с другого.

Когда представление закончилось, они пришли опять, парень задавал вопросы и торопливо записывал.

На следующий день девушка пришла днем, одна. Сказала смущенно, что пленка, к сожалению, оказалась засвеченной...

Сергеев уловил выражение досады, мелькнувшее в ее глазах.

— Придется переснимать. Иначе редактор открутит мне голову..., —на губах ее скользнула доверительная улыбка, придавшая девичьему лицу обаятельную прелесть. — Хочу сделать много снимков в гриме и без грима... Хорошо бы вот на этом фоне, — кивнула она на серое солдатское одеяло, которым был застелен дорожный ящик.

Помогая ему прибивать одеяло к забору циркового двора, фотокорреспондентка сказала, что зовут ее Наташей.

— А вас?

— Алексей... Можно и Алеша. В детстве называли Лёсиком.

  Чудесно. Позвольте и мне так же величать вас.

Он хмыкнул что-то невнятно и растерянно улыбнулся.

После того, как он торопливо облачился в клоунский костюм и загримировался, Наташа взяла его за руку и поставила перед одеялом.

— Принимайте какие угодно позы, делайте любые гримасы, —произнесла она и начала щелкать и так и этак, то отходя, то приближаясь, то присев на корточки, то повернув лейку вертикально.

Затем сделала несколько снимков без грима. На следующий день принесла в большом черном конверте кипу фотографий. Впервые он держал в руках свое изображение в таком количестве и в столь разнообразном виде. Он тихо улыбался довольный собой, еле сдерживая бурную радость.

Внезапно в голову ему пришла мысль — за работу надо же заплатить. Ведь не за спасибо же старалась. Он до того смутился, что даже покраснел. Но как сказать... Как спросить — сколько с меня? Получится как-то грубо... И оннР видимо, тоже стесняется назвать цену... Будь на ее месте мужчина, другое дело... Или если бы не была такой симпатичной... Вот история!..

Фотография на стене живо напомнила в каком замешательстве оказался он в тот раз, не знал куда глаза девать...

Много позднее выяснится, что снимки Наташа делала вовсе не из-за денег, а потому, что он понравился ей. Но тогда он и не догадывался об этом. Хотя его самого с первой же встречи влекло к ней, влекло какое-то внутреннее предчувствие счастья. Прежде с ним такого не случалось. Бывало, конечно, что какая-нибудь девчонка понравится, бывало даже, что увлекался... Но чтобы так... теперь всё, всё было по-другому, теперь это уже была та, кого ждала душа...

Не вдруг пришло осознание, что и он небезразличен ей. Иначе, с какой бы стати она стала появляться в цирке под любыми предлогами.

Позднее, когда они станут часто встречаться, она при знается, что раньше в цирк ходила редко, только если да вали задание сфотографировать кого-нибудь из молоды артистов. Выступление клоунов не любила. Те, которые она видела, были несимпатичны ей, что в них хорошего., Какие-то ущербные людишки. А вы — нет. Вы —другой. Вы не кривляка. У вас все естественно. И смех... Он тоже у вас другой — располагающий, жизнерадостный. На вас интересно глядеть. Вас выделяет какая-то особинка... Так и сказала — «Особинка». Какое славное, незнакомое словцо!

Прежде он не понимал — чем она так поразила его этим ли взглядом зеленых загадочных глаз, опушенных необычайно густыми ресницами, пухловатыми ли свежи ми губами, незнакомыми с помадой, или, может, русыми, гладко причесанными волосами, как нравилось ему у женщин, аккуратным ли носиком, изящно закругленным! Да она влекла его своей внешностью, своей легко угадываемой нежностью, ему нравилось, как она улыбалась, нравился тембр ее голоса. В его глазах Наташа была самой обаятельной девушкой на свете... Глядел бы и глядел на ее милое личико. Все мысли только о ней, имя её все время на губах. Едва увидит издали, как сердце охватывает холодок...

И по сию пору в нем странным образом уживаются чувство восхищения ею и чувство робости. И, конечно, он ни за что не отважился бы пригласить ее в театр или в кино и уж тем более в ресторан.

Наташа сделала это сама.

Она сказала, улыбаясь влажными губами:

  Насколько мне известно, представление в цирке заканчивается около десяти. Ведь так? Если поторопиться, можем успеть.

  Куда мы должны успеть?

  Можем успеть на закрытый просмотр. У нас в Доме журналиста показывают какой-то заграничный фильм, сказали, хорошая комедия... У меня два билета.

Под впечатлением от лирического содержания кинокартины они долго бродили по городу. Он проводил ее до дома. Прощаясь, она близко придвинулась к его лицу, он ощутил ее дыхание, обонял дурманящий запах волос, глаза ее в ночи излучали бирюзовое сияние...

Она тихо произнесла «милый» и провела теплой ладошкой по его щеке...

Наташа обвила руками его шею и поцеловала в губы...

И тотчас скрылась за дворовой калиткой.

Он застыл в оцепенении. Его охватила буйная радость. Не чуя под собой ног, он готов был тут же на улице скрутить подряд миллион сальто-мортале...

Мария Константиновна приохотила его пить по утрам зеленый чай. Алеше нравился его терпковатый вкус. Как-то раз во время завтрака он увидел: на оконный отлив опустился сизый голубь и стал деловито заглядывать через стекло в комнату, вытягивая шею, вращая черными зрачками, окаймленными оранжевыми колечками. Что, бродяга, интересуешься как живу... А может тебя, шельмец, подослала Наташка проверить — не привел ли красотку из балетного ансамбля. Только зря стараешься. Есть солидные свидетели моей непорочной жизни —хозяева квартиры.

Неожиданно на ум ему пришло недавнее разглагольствование дородной Марии Константиновны. Она сказала: «До вас, Алексей Иванович, в этой комнате жил некто Эрто... Модя, как называют таких, как тот наш жилец? Да, да, эквилибрист. Странный, знаете ли, был человек. Постоянно приводил к себе дам... Мы, понятно, не против, лишь бы тихо, без скандалов... Помнишь, Модя, он привел монашку. Можете себе представить, настоящую монашку... Ну, ей богу... Ладно, монашка как-никак все-таки женщина, понятно. А вот каким манером он по потолку ходил, убейте, не пойму».

Алексей ухмыльнулся: понял о ком речь — Ромка Токарев — Эрто. Встречались в казанском цирке, даже квартировали в одном флигеле через стенку. Точно, бабник несусветный. А насчет того, что ходил по потолку, так тут дело ясное. По утрам он у себя в комнате тренировался: стойки выжимал на спинках стульев, упирался в потолок ногами...

Восстанавливать в памяти подробности, связанные с Ромкой не хотелось: этот человек был неинтересен ему, пошел он к дьяволу! А вот еще чашку чая, пожалуй, выпил бы. Он потянулся за чайником и тут взгляд его упал на газету. В ней была напечатана рецензия на их программу.

В те годы о цирке писали редко. Рецензировали цирковые спектакли в большинстве случаев люди случайные, которые об этом искусстве имели самое общее представление. О клоунах чаще всего говорилось в тонах критической проработки. Лишь в конце пятидесятых годов, когда наши артисты начали выступать с триумфальным успехом в странах Запада, центральная, а следом и периферийная пресса заговорила о цирке. Широко стали публиковаться также статьи и очерки об отдельных мастерах арены.

Рецензия была поверхностной; перечислив номера программы, корреспондент в самом конце отвел абзац отзыву о творчестве Серго, который, как сказано там, успешно веселит зрителей, создавая атмосферу праздничной приподнятости. «Благодаря своей обаятельной комичности клоун вызывает всеобщую симпатию».

Алеша помыл за собой посуду на кухне и вывел велосипед на улицу.

Без малого год, изо дня в день проходил он через полутемный коридор, не обращая внимания на этот велосипед, висевший на стене, пока однажды у него не возникла мысль: «Торчит тут без дела, а ведь можно бы и поездить на нем. Поговорю-ка с хозяином».

— Девять лет ездил я на нем на работу, себе в удовольствие, — сказал Модест Захарович, поглаживая раму, — если бы у меня каким-то чудом появилась возможность купить автомобиль, я бы предпочел велосипед. Автомобиль, понимаете ли, порабощает вас, вы делаетесь его пленником, велосипед же... Заметьте себе — штука весьма полезная и не только физически, но и, пусть это не покажется вам странным, в духовном отношении... Между прочим, мой велосипед на ходу. Желаете, можете кататься сколько душе угодно.

Душе, конечно, было угодно.

С того дня неторопливо разъезжать на велосипеде по городу, не выбирая пути, сделалось для Сергеева приятнейшим занятием.

 

22

Всякий раз во время велосипедной прогулки цирковой артист испытывал радостное волнение, радость вибрировала в нем как струна гавайской гитары. Чувство легкости и свободы уносило его ввысь: он наслаждался своей молодостью, признанием, успехом у публики, жизнью, какой он не знал еще совсем недавно.

Чуть ли не на каждом метре пути в сетчатку глаз Алексея Сергеева попадала различная информация — зрительные и слуховые образы. А мозг тотчас все это обрабатывал: узнавал, оценивал, над чем-то задумывался, что-то старался запомнить, откладывая в сейф памяти на длительное хранение.

Ученые говорят, что восприятием впечатлений ведает область мозга — гиппокамп — важнейший механизм памяти. Это он решает — что стоит запоминать, а чего не стоит.

Впечатления под Алешиным взором сменяются словно кадры в кинофильме. Однажды по какому-то капризу памяти перед ним возникли любимые комики — Бастер Ки-тон и Гарольд Ллойд; в своих кинолентах они тоже постоянно носились на велосипедах по улицам американской провинции, впрочем, с той разницей, что Бастер и Гарольд как оглашенные мчались, спасаясь от преследования, а он, Алексей, потихоньку, с прохладцей катит, держась тротуара. А мимо проплывают витрины магазинов, вывески на двух языках: узбекском и русском, жилые дома, сплошь малоэтажные — пестрая смесь самых различных стилей, полисадники с фруктовыми деревьями, торговые палатки, афишные тумбы, столбы, кафе, изредка ресторан или кинотеатр.

Нашему велосипедисту нравилось разглядывать прохожих, подмечать кто во что одет. Как в его Воронеже, как в Казани, как на Урале в Надеждинске, так и здесь, молодежь, да и многие пожилые люди, ходят в футболках и майках. Начальники всех рангов носят, подражая вождям, полувоенные кители. Встретить человека в галстуке — большая редкость. Местное население — узбеки — делится примерно пополам: одни в партикулярной одежде, другие в национальной. Причем, мужчины туго подпоясывают свои халаты косынками, женщины же наоборот, сплошь в платьях свободного покроя.

Поездки на велосипеде позволили Алексею довольно хорошо изучить город. «А вот ночной Ташкент, — сказал он себе, — я почти не знаю».

В ту пору техническая цивилизация еще не заполонила Ташкент автомобилями, мотоциклами, светофорами, треском, скоростями, звуками автомобильных сирен, выхлопными газами. Столица Узбекистана оставалась, в общем, такой же, какой её увидел в самом начале этого века, молодой клоун Дмитрий Альперов и позднее описал в книге своих воспоминаний.

Вращая педали, Алексей размышлял, вел в воображении бесконечные диалоги с самим собой или с кем-то из знакомых. Мысли сосредоточены главным образом на работе. Он оценивал свои придумки, анализировал сделанное; за удачные импровизации хвалил себя, за промахи — укорял...

Открытый для впечатлений, он наблюдал, вглядывался в окружающий его мир. Взор у него острый, цепкий, все подмечает. Наблюдать то, что происходило вокруг, было для клоуна Серго одновременно и удовольствием и работой. Наблюдать жизнь улиц, скверов, вокзалов в поисках сюжетов для своих картин любил, к слову заметить, и знаменитый живописец-передвижник Владимир Маковский.

Честолюбивому воображению Алеши открывался необъятный простор. И в самом деле, если оглянуться назад, восстановить в памяти с чего ты начинал, каким был всего год назад в качестве коверного на манеже надеждинского цирка, или цирка дяди Вани, или, хотя бы, ашхабадского цирка, то понимаешь, насколько усовершенствовалось твое профессиональное мастерство. И это вселяет уверенность, что и впредь предстоит двигаться семимильными шагами.

Будущее рисовалось ему в самом радужном свете.

Встречные молодые девушки вызывали из чуткой памяти образ Наташи, а вместе с ним — атмосферу женственного тепла, какое исходило от всего ее облика. «Интересно, вспоминает ли она обо мне так же часто и с такой нежностью, как я о ней...».

Когда они встречались, или когда он думал о ней, плотские желания ни разу не шевельнулись в нем. С Наташей он был верен священному писанию — не прелюбодействовал в сердце своем...

Иногда ему казалось, что только она одна и понимает его, но нередко чувствовал — нет, полностью не понимает. Да и можно ли до конца понять другого, разделить с ним его ощущения...

Теперь она долго не уйдет из его памяти. Только с ней он чувствовал себя вполне свободно, ничто не отвлекало его, не мешало любоваться ее красотой. Как он любил глядеть в Наташины зеленые глаза, вдыхать дурманящий запах ее волос, ощущать жар ее тела, когда она тесно прижималась к нему и выдыхала на ухо томным шепотом: «Лёсик мой, застенчивый».

«Да, да, она дала мне столько счастья, она подходит мне и так много значит для меня... И я был бы безмерно рад видеть ее своей женой...».

 

23

  Но почему? — спросил Алексей огорченно, — почему не можешь?

Наташа ответила со снисходительностью старшей сестры:

  Ну как я могу. Пойми, у Инульки завтра день рождения. Придут ее подружки. Кто примет гостей?.. Ну, ну, началось... Чего, дурашка, вешать нос. Сходишь с Наби.

  Он уже видел «Трех товарищей». И очень хвалит... А во сколько будут гости?

  Пригласили к часу. А что? Почему спросил?

— Да так, — уклончиво ответил Алеша. Разговор этот происходил поздней ночью. Они только что вернулись из ресторана Дома актера: ужинали в компании с Наби Рахимовым и его застенчивой девушкой Халимой. Вечер прошел в приятной, оживленной беседе, шутили, развлекались; распили две бутылки сухого грузинского вина. И сейчас стояли у той самой калитки, где каких-то месяца два назад она поцеловала его.

Сергеев уже не раз побывал у нее дома, знал маленькую сестричку Инессу, знал отца — он тоже фотограф. Снимки его печатались в «Огоньке», в «Известиях», в «Иллюстрированной газете». «Это он дал мне свою профессию», — поведала Наталья. Она же рассказала о матери, которую шесть лет назад унес рак гортани. «Мама была женщина романтического склада, происходила из аристократической семьи; по профессии была музыкантом-арфисткой; писала стихи, недурственно пела... Когда папа ухаживал за ней, знаешь, что она сказала? «Я выйду за вас лишь в том случае, если обвенчаемся в церкви». А он был членом партии со стажем. Представляешь, перед каким выбором он встал. Но папа ее так сильно любил... Он, знаешь ли, у меня с большим юмором. В общем, он сказал: «Что ж, придется купить у святого Мокия, покровителя свадеб, индульгенцию на отпущение грехов...» Говорили, что такой красивой свадьбы пензенские старожилы не упомнят... На все деньги, какие наскребли, они купили свечей и расставили по всему собору. Так что вот, дружочек, — произнесла она дрогнувшим голосом, — венчание стоило папуле партбилета... А лишиться его в наше время, ты даже и вообразить себе не можешь, что это значит... Теперь свои отличные снимки он вынужден публиковать под другой фамилией».

А еще Наташа рассказала, что перед тем, как в первый раз привести его, Алексея, к ним в дом, она предупредила отца: «Учти, папа, Лёсик — товарищ стеснительный... Молчун. Не из первых красавцев, галстуков не носит... Что еще? Да, немного диковат. Папа сказал: «Диковат, говоришь, но кусать меня, надеюсь не станет...».

Темное небо было усеяно крошевом мерцающих звезд. Алексей ощутил ночную прохладу и тут же сообразил, что Наташа, должно быть, озябла в своем платье без рукавов. Он накинул на плечи ей пиджак и крепко прижал к себе. Губы их потянулись друг к другу и слились в долгом поцелуе.

Глотнув воздух, она отстранила его от себя:

  Все, Лёсик, все... Поздно уже. Папа не спит, дожидается...

«Окончен бал, погасли свечи», — с горькой усмешкой сказал он про себя, надевая пиджак, сохранивший тепло Наташиного тела и запах ее духов. Алеша приоткрыл калитку, чтобы поглядеть ей вслед.

По дороге домой, он решил, что придет к ним, пусть и незванным. Не прогонят, поди... Вот только получше бы придумать что подарить имениннице.

После утренней репетиции он отправился в Центральный универмаг, там работала знакомая продавщица, Алка, разбитная, свойская девчонка, поклонница нашего циркового брата, подружка для любовных радостей. К ней, доброй душе, безотказно услужливой, и обратился Серго.

— А сколько ей?

  Пять лет.

— Подожди, — коротко сказала Алка и растворилась в полумраке универмаговских коридоров. Спустя некоторое время вернулась и поманила за собой. Они спустились в подвал. По дороге Алка-выручалка велела, чтобы отвалил кладовщику червонец.

Получив свое, мордастый хранитель дефицитных сокровищ вынул из темного угла коробку, поставил на стол и жестом фокусника открыл крышку.

Внутри под папиросной бумагой лежали чудесные красные ботиночки... Вот угодила, так угодила. Мало того, благодетельница еще и дельный совет подала — вложить в коробку белые носочки и плитку шоколада.

С этой коробкой он и направился к Инессе. По дороге ему вдруг припомнилось, как он впервые встретился с малышкой. К тому времени Наташа уже сводила сестренку в цирк. Девочка узнала клоуна и произнесла с детским простодушием:

— Ты дурачок, да? Наташа всплеснула руками:

— Да ты что, ты что...

Он заморгал глазами, скорчил дурацкую гримасу и заулыбался как последний глупец. Ему ничего не стоило напустить на себя вид наивного простачка. В этой маске он и повел игру с девчушкой.

  Скажите, пожалуйста, барышня, а как вас зовут?

  Инесса.

  Инесса... Какое прелестное имя... Инесса — ташкентская принцесса...

— А тебя как зовут? — спросила девочка, прижимая к себе куклу.

— Алеша — старая калоша... Наталья хихикнула за его спиной.

— Смотрите, кто это вышел из леса? Ба, да это ж наша Инесса...

Детские глазенки зажглись веселым удивлением.

— А теперь, дорогая Инесса, начинается новая пьеса. Одолжите, пожалуйста, на минутку вашу куклу.

Малышка поняла, что это игра и сразу же включилась в нее со всею детской непосредственностью.

  Пожалуйста.

— А как ее зовут?

— Ада.

Он выставил куклу перед собой и, ласково глядя на нее, разыграл маленький спектакль:

  Уважаемая Ада, вы...вы... — Он застеснялся и стыдливо опустил глаза. Потом набрался смелости и начал снова:

— Уважаемая Ада, вы понравились мне с первого взгляда... Потому что вы, Ада, слаще шоколада, вкуснее винограда и даже приятней шипучего лимонада... — Он обращался с куклой, как с живым существом. — Скажите, Ада, чего вам надо? Что, что?.. — Лицо его выразило крайнюю степень изумления, глаза комично вытаращились, челюсть отвисла, как у дурня. — Губная помада?.. Ну, знаете ли, Ада... Не рановато ли... Ах, Ада, Ада, какая досада... — Он глубоко вздохнул и скорчил грустную гримасу. — Расстаться нам надо...

Он вернул хозяйке ее игрушку.

  Прощайте, милая Ада, Инесса безумно вам рада... Импровизировать и лицедействовать подобным образом не составляло для него никакого труда. В этот момент он ощущал себя, как на кругу манежа, проказливым мальчуганом... Ему хотелось понравиться девочке. Ведь она была сестрой Наташи. В тот раз он катал кроху на себе, изображая лошадь, показывал фокусы, ходил на руках, рассыпав мелочь, которая выкатилась из его кармана и они втроем — Наташа, Инуля и он — весело ползали по полу, собирая деньги...

Часы показывали начало пятого, когда он явился к имениннице. Гости уже разошлись, Наташа в ситцевом халатике с распущенными волосами наводила порядок. Держа коробку за спиной, он поздравил Инессу и, склонясь к ней сказал:

— Угадай, в какой руке?

Девочка заколебалась, поглядела на сестру и сделала выбор:

  Вот в этой.

  Э-э, милочка, нечестно, ты, наверно, подглядывала.

  Не, не подглядывала. Скажи, скажи, Наташа...

  Ну если не подглядывала, тогда получай...

Ботиночки пришлись в самую пору. То-то было радости у обоих сестер. По тем временам получить в подарок такую вещь, было делом почти фантастическим.

Счастливая, оживленная, перемазанная шоколадом, маленькая принцесса забралась к нему на руки. Детские ручонки обвили его шею, кроха ткнулась носиком ему в ухо и прошептала: «Я люблю тебя...». И влажно чмокнула в щеку...

На следующий день Наташа рассказала: «Ни за что не хотела, дрянь такая, снимать подарок дяди Леши. До слез дошло. Так зареванная и улеглась спать в своих красных ботинках... Представляешь...».

 

 

24

Начались предновогодние хлопоты: в цирке готовилось детское елочное представление. Режиссировал его Туганов. Серго предстояло играть роль Иванушки-дурачка.

Поглощенный репетициями и вечерними выступлениями, Алексей не заметил как подкатило 30 декабря. Только теперь он спохватился. — Батюшки-светы! А подарки!.. Должен подыскать целую уйму: для Наташи, для ее отца, ну и, конечно, для ее маленькой сестренки. А еще пошевели мозгами, придумай, что подарить Борису, Наби, Тамаре, да не забудь и про хозяев квартиры.

На поиски ушло два дня; мотался по магазинам, истратил все сбережения.

Новый год встречали у Тамары Ханум вместе с Наташей, она впервые была в этом доме.

Такой восхитительной новогодней вечеринки, исполненной беспечной радости, веселья, шуточных тостов и острословия, в его жизни еще не было. От души развлекались, танцевали, притихнув, слушали песни... Алеша был на седьмом небе.

Богемная компания, люди близкие друг другу по духу, они чувствовали себя здесь комфортно, удовлетворяли взаимную потребность в общении, обсуждали новости искусства, статьи в журнале, который только что начал выходить — «Литературный Узбекистан», запальчиво спорили о киноновинках и, в частности, о «Чапаеве», который как раз в эти дни появился на экране. Свои сборища они шутливо называли «Корпорацией полуночников».

Все участники «Корпорации» взросли в атмосфере, породившей «Поколение, которое жило надеждой», жило, как окажется позднее, на поверку несбыточной верой в светлые идеалы.

Алеша гордился тем, что на равных допущен в нее.

Ни в беседах, ни в спорах он не участвовал: молча слушал с жадным вниманием, стремясь понять и запомнить.

Наташино лицо светилось, точно у счастливой именинницы. Она шепнула Лёсику:

  У меня такое ощущение словно я попала в другой мир...

  Налить тебе, дорогая, еще?

Он кивнул на квадратную бутылку иноземного джина. Наташа, ощутимо захмелевшая, зажмурила глаза, что можно было понять как: «Э, где наша не пропадала...». Джин с тоником, вкус которого они оба познали в этом доме, Алексей называл божественным напитком.

Вечером следующего дня, при встрече она скажет, что сильнейшее впечатление на нее произвели песни Вертинского и Петра Лещенко.

В ту пору это было большой редкостью. Такие пластинки не купишь ни в одном магазине. На имена иммигрантов — Вертинского и белого офицера Лещенко наложено табу. Их пластинки были запретным плодом, а запретный плод, известное дело, особенно сладок. Саша Сметании рассказывал Алеше, что кое-кто из цирковых ребят приобретали эти пластинки за большие деньги у моряков в Архангельске на черном рынке.

  Я и представить себе не могла, что их песни так отличаются от наших, — рассуждала Наталья, сидя по-турецки на сундуке в Алешиной гримировочной.

  Все, о чем пел Вертинский, — очень личное, интимное. Его песни завораживают, берут тебя в плен... А этот ваш Лещенко совсем, совсем другой... Он, по всему видать, разгульная душа... Согласен?

— Согласен. Бесшабашная русская удаль, — пей, кути, все нипочем, все трын-трава.

Если для нее эти песни были в новинку, то он заслушивался ими еще в прошлые посещения гостеприимного дома Тамары Ханум. Ему припомнилось, как он впервые разглядывал восхищенными глазами патефон нездешнего производства. На его крышке с внутренней стороны был любопытный рисунок — фабричная марка — обаятельный фокстерьер сидит перед раструбом, заглядывая в него; песик склонил голову набок и вслушивается, как пояснила Тамара, в голос своего хозяина. Такой же рисунок был и на пластинках. И то и другое привезено ею из-за границы.

Впервые услышанные тогда песни Вертинского произвели на Алешу эффект, подобный тому удивительному очарованию, какое вызвало знакомство с книгами Горького и Куприна. Сюжет пленительных песен Пьеро разворачивался в каких-то нездешних, неведомых краях — «В бананово-лимонном Сингапуре..». Действовали там ненашенские, романтические фигуры: креолка, желтый ангел, распятый у колодца Христос, сероглазый король, Лулу с обезьянкой..., лиловый негр, подающий даме манто — таких слов не было в обиходе циркового клоуна.

В прошлый раз к нему привязалась фраза, которую он без конца напевал тихим голосом: «Я усталый старый клоун, я машу мечом картонным...».

Не поощрялись в те годы и джазы, и фокстроты. Пластинок с джазовыми записями, какие привезла Тамара, слышать ему еще не доводилось. В особенности пришлась по душе музыка Гершвина, который стал одним из любимых его композиторов.

Компания полуночников раскованно и самозабвенно всласть танцевала быстрый фокстрот.

Хозяйка дома с веселой ухваткой заставила скромного и стеснительного Алешу покинуть диван; без особого труда научила она музыкального и ритмичного от природы актера «лисьему шагу». А он, в свою очередь, — Наташу. Во время новогодней вечеринки танцевал он, упиваясь фокстротным ритмом и близостью со своей красулей, утопая в блаженстве; запах ее волос пьянил и кружил голову...

По его словам, именно тогда он разобрался в своих чувствах, осознав, что влюблен и полон радостного, дух захватывающего счастья. В тот раз он со всею определенностью понял, что связан с этой девушкой неразрывной силой любви, первой, чистой юношеской любви.

«Любовь — источник всех людских свершений, — сказал великий комедиограф Лопе де Вега в своей пьесе «Дурочка»

Любовь поэзию открыла, Нас в царство музыки ввела И живопись изобрела, Любви живительная сила Волнует, будит и тревожит: Любовь — враг тупости и сна, И тот, к кому она пришла, Невеждой быть уже не может.

Пройдет еще полтора месяца и под той же крышей будет дружески отмечен день рождения Алексея Сергеева.

С чем же он пришел к своему двадцатилетию?

 

25

Первого января 1935 года было опубликовано постановление об отмене карточек на хлеб и некоторые продукты.

Страна вздохнула свободней.

Порадовались и артисты цирка; их это коснулось особо — при кочевом образе жизни карточная система доставляла много хлопот. Это сообщение растормошило творческое воображение Серго, он придумал сценку «Похороны продуктовой карточки». (Речь об этом дальше.)

Но вообще говоря, отмена карточек мало что изменила в трудной жизни народа. По-прежнему не хватало многих продуктов первой необходимости, все также люди выстаивали длинные очереди; все также население больших городов жило в ужасающей тесноте, все также было трудно доставать одежду и обувь. Примечательно в этом смысле характерное свидетельство времени — письмо, датированное 1935 годом и обнародованное много позднее в «Литературной России». Молодой поэт Александр Твардовский сообщал другу - поэту М. Исаковскому: «Миша! Я — босиком. Хожу в тапочках... В Смоленске — ничего кожаного... Ни в одном магазине...». И далее слезная просьба поискать для него в Москве какие-нибудь ботинки.

Вместе с тем 1935 год был насыщен многими позитивными событиями: открылось движение по линии первой очереди Московского метрополитена; поступили в продажу первые телевизоры марки Б-2; Горьковский автозавод изготовил 100-тысячную машину; в первых числах марта 1935 года прошла конференция по вопросам использования реактивных летательных аппаратов для освоения стратосферы, тем самым было положено начало космической эры. На экраны вышли крупные произведения киноискусства: «Юность Максима», «Крестьяне», «Летчики», «Три товарища». Выпущено в свет полное издание романа Н. Островского «Как закалялась сталь» — самая читаемая книга того времени.

Из событий внешней политики самым значительным было начало военных действий Италии против Эфиопии. Наша печать много писала об этом. Любопытен на ту же тему еще один документ времени — дневник видного архитектора А. К. Бурова, как раз тогда находившегося в творческой командировке в стране, где правил фашистский диктатор Муссолини. 29 октября 1935 года Буров записал: «Видел отъезд солдат в Африку. Молодые мальчики в потрепанной форме, будто ехали с войны, а не на войну, в сопровождении разряженных в пух и прах фашистов». И еще одна его запись несколькими днями позднее: «За годы фашизма итальянцы стали молчаливы, мрачны, неразговорчивы».

Экономический кризис, охвативший всю Европу гибельно сказался и на цирковом деле. Профессиональный журнал «Дас программ» за 1935 год пестрит объявлениями о распродаже циркового имущества и дрессированных животных. Неумолимый огонь депрессии до тла уничтожил два цирка-колосса — Саразани и братьев Клудских.

В то же время отечественный цирк процветал и развивался.

Такой, в самых общих чертах, была обстановка в 1935 году на просторах нашей земли и за рубежом.

Вернемся, однако, к рассказу о герое этого повествования. Что нового внес 1935 год в жизнь и творчество Алексея Сергеева?

Во-первых, в том году ему исполнится двадцать лет. Во-вторых, он придумает и сыграет много комических интермедий. И среди них — впервые — оригинальные сценки с дрессированными осликами, о чем мало кому известно. В-третьих, в том году он с увлечением начнет овладевать игрой на скрипке.

Что еще? В Новогоднем детском представлении Серго успешно сыграет роль Иванушки-дурачка; тогда же между молодым клоуном и балетмейстером ташкентского цирка сложатся теплые дружеские отношения, что самым заметным образом скажется на Алешином духовном развитии.

И, наконец, в том году произойдет, быть может, самое существенное по силе чувств событие его жизни — Алексей серьезно увлечется прекрасной девушкой, впервые испытав чистое и нежное сердечное волнение.

 

26

Минуло семь лет с того времени, как Алеша покинул родной Воронеж и начал скитальческую жизнь циркового артиста. Робкий, застенчивый, со скудными познаниями, но любознательный, жаждущий постоянно пополнять свой умственный багаж, он необычайно рано — фактически мальчиком восемнадцати лет от роду — отважился овладеть профессией клоуна. Незаурядное дарование, трудолюбие, вера в свои силы и целеустремленность позволили ему в столь короткий срок заметно продвинуться в своем духовном и творческом развитии, позволили обрести устойчивый успех на арене в качестве клоуна. Преуспел Алеша и в личной жизни. Он принят на равных в компанию людей старше его и выше по образованию. А главное — чудесная девушка одарила его своей нежной дружбой.

Из беседы с Алексеем Сергеевым:

«Я так и не узнал, кому пришло на ум отметить мой день рождения. Друзья хотели, чтобы это было сюрпризом для меня. Я-то думал, все будет по-простому: разопьем с корешами бутылку-другую сухого грузинского и весь бал... А тут утром униформист вручает мне конверт; внутри небольшой листок плотной бумаги — приглашение. Как сейчас помню: «Уважаемый, Алексей Иванович! Оргкомитет по проведению дня рождения товарища Сергеева А. И. просит почтить своим присутствием дом товарища Т. Ханум 16 февраля с/г в 10 часов 30 минут по местному времени для участия...». Ну и так далее, в общем — обычный треп.

Вечеринка нежданно-негаданно обернулась для меня крушением надежд...»

Итак, в ночь с шестнадцатого на семнадцатое февраля 1935 года состоялась вечеринка полуночников по случаю дня рождения Серго.                                                       

Ко времени подоспел и новый костюм — первый в Алешиной жизни. Обладателем костюма он стал благодаря содействию друзей: Туганову по знакомству оставили в комиссионном отрез серого трико красивого тона, а Тамаре удалось достать ордер в пошивочное ателье закрытого типа.

В прихожей, когда он скинул пальтишко, Верочка картинно всплеснула руками: «Ну, надо же! Нет, вы только полюбуйтесь, до чего же наш Серго элегантен, настоящий франт...»

Красивый костюм на человеке, которого привыкли встречать в непрезентабельном виде, произвел фурор.

Воздух в квартире был насыщен атмосферой праздника. Гостиную украсили гирлянды, с которых свешивались картонные медальоны с изображением физиономий буффонадных клоунов и римской цифрой «XX». Стол Тамара закатила шикарнейший. По тем временам такой набор яств казался из области фантастики или чудес, какие мог явить лишь Торгсин, либо Цековский закрытый распределитель.

«Был, конечно, и торт в форме сердца и, как положено, с двадцатью свечами, которые я сумел задуть только с трех попыток», — расскажет Алексей позднее.

Когда гости уселись, Туганов, загадочно улыбаясь, подал Тамаре гитару и сказал:

— Слово для музыкального приветствия имеет наша милая хозяюшка, чернявая дочь Востока, разлюбезная Тамарочка Ханум.

Аккомпанируя себе, именитая гастролерша спела на известный мотив:

Выпьем за Алешу,

Всем нам дорогого,

Вот ему на счастье

От друзей подкова...

Наби Рахимов вынул из свертка начищенную до блеска подкову и преподнес имениннику с театральным поклоном. А певица тем временем продолжала:

Пусть подкову эту

Бережет он вечно,

Будет ему счастье

И в делах сердечных...

Все зааплодировали, заулыбались, загалдели и потянулись, подняв бокалы, чокнуться с виновником торжества.

«Много было и других подарков, — вспоминал Алексей, — Тамара Ханум подарила фигурку Чарли Чаплина, Верочка — красивую тюбетейку, Зоя, ученица Туганова — серебряную ложечку: она как раз пришлась к пиале, подаренной Рахимовым. Он сказал: «Это не простая пиала. Я очень дорожил этой вещью, дорожи и ты. Ею пользовался самый знаменитый комик Юсуф-кызык Шакарджинов...». Друг-приятель Борис удружил книгой «Гоголь о комическом и комедии». «Книга старинная, — пояснил он, — издана в прошлом веке. Пришлось сделать новый переплет».

Как обычно, Туганов верховодил на вечеринке. Он поднялся, постучал ложечкой по бутылке и произнес:

  Коронный номер сегодняшней программы — наш юный друг, принц смеха Алексей, он же Алеша, он же Лёсик, он же Серго...

Серго научился безошибочно узнавать по выражению лица приятеля, когда на него накатывал, как вот сейчас, дурашливый стих.

— Имя Алексей, — продолжал Борис, — известно издревле. В истории человечества прославилось великое множество Алексеев. Тут вам и монархи, и митрополиты, и великие ученые, и полководцы. Но среди них особое место занимает царь Алексей Михайлович, отец Петра Великого..., — балетмейстер оглядел всех гостей с умной лукавинкой в искристых глазах. — Предвижу, что кое у кого может возникнуть вопрос: а при чем здесь царь? А вот при чем. Алексей Михайлович среди прочего увековечил свое имя еще и тем, что по его указанию было построено первое на Руси театральное здание, известное под названием «Комедийная хоромина...».

Серго с интересом слушал рассуждения Боба, все это было ему неведомо... Вместе с тем в его голове чаще и чаще возникало чувство беспокойства: почему же она так сильно задерживается?.. Обещала быть в одиннадцать. А уже половина двенадцатого.

Туганов вышел из-за стола, остановился за спиной у Алеши, положив ему на плечи руки.

  Слово «комедийная» напрямую связано с разлюбезным юбиляром, посвятившим свою жизнь служению музе комедии Талии. А госпожа эта, должен заметить, весьма и весьма разборчива: не каждому покровительствует. В большинстве случаев тех, кто к ней обращается, посылает..., — шутил Борис не улыбаясь, с серьезным лицом. — А вот нашего простодушного юмориста выделила, взяла под свое крыло...

«Умеют же люди говорить так складно, — подумал Сергеев. — Вот это человек. О чем это он теперь? О каком-то Алексее, божьем человеке».

  ... Который, было бы вам известно, — пояснил тамада, — причислен к лику святых. Отшельническая жизнь Алексея божьего человека полная тяжких испытаний и удивительных перипетий просто ошеломительна..., — Подобно опытному оратору, Борис выдержал паузу, — Алексей божий человек долгие годы скитался в поисках истины и смысла жизни. И этим ташкентский Алексей в некотором роде схож со своим тезкой. Он тоже ищет смысл клоунского смеха. И помяните мое слово, у нас еще будет повод погордиться знакомством с юбиляром, который уже стоит на взлетной полосе к славе. Посмотрите в окно — какие толпы людей собрались на улице, чтобы приветствовать дорогого юбиляра, — шутил Туганов, не улыбаясь, поигрывая, по привычке, перстнем: снимет-наденет и вновь снимет-наденет. — Так выпьем же во здравие отмеченного богом досточтимого Серго...

И вновь все шумно потянулись к нему чокаться.

Хвалебный тост, глубоко смутивший его, лестные реплики, смех, праздничная обстановка — все это прямо-таки оглушило Алексея, словно тогда, дома у Туганова, рюмка коньяка. Он застенчиво сжался.

Гости выпивали, чокались, закусывали, шутили, острили, ёрничали, чесали языки, смеялись во всю радость молодости, словом, развлекали сами себя. А как же иначе, ведь отмечался день рождения не кого-нибудь, а клоуна. Поглощенные общим оживленным разговором, полуночники забыли о скромном молчаливом имениннике. А тому только того и надо. Шум-гам веселого застолья шел мимо него, погруженного в свои раздумья...

Говоря словами Гамлета, он вновь увидел «очами души своей» пленительный Наташин образ. Ни с кем не чувствовал он себя так легко, так непринужденно как с ней; ну, разве что еще с Сашкой Сметаниным. И никому не рассказывал так много о себе, как ей...

Мысли возвратились к первым дням их знакомства. Припомнились ее тогдашние слова: «Здесь вы спокойный, даже медлительный, а там на арене живой, веселый...».

Неожиданно он почувствовал: кто-то легонько постукал его по спине. Это был Туганов; он склонился к Алешиному уху и шепнул: «Вернись на землю...».

Теперь перед мысленным взором Серго они были вдвоем — Борис и Наташа. Впервые увидев ее, балетмейстер сказал: «Миленькая мордашка. И, похоже, умненькая...» Дня через три, проходя мимо, он бросил Лёсику: «Иди, там тебя ищет твоя куколка...» И еще всплыла в памяти чудаческая реплика Боба: «Опять, мсье, уматываете к своему симпампончику?». И тут же ему, Алексею, вслед замурлыкал мелодию народной песни про Стеньку Разина, внятно произнеся: «Нас на бабу променял...»

Оценив остроумную шутку, кавалер вернулся к себе в гримировочную, забрал фотопортрет Туганова, мастерски выполненный Натальей, и, хотя собрался подарить его к подходящему случаю, преподнес теперь. Друг в долгу не остался. На следующий день сунул в руку листок из блокнота. «Прочти ей... Это — Пушкин, «Мадонна».

... Творец

Тебя мне ниспослал, тебя,

моя Мадонна,

Чистейшей прелести чистейший образец.

Мог ли Алеша подумать, что когда он прочитает милой эти выученные наизусть строки, она нежно обнимет его и наградит самой обольстительной из своих улыбок...

Удивительная все-таки вещь — сердечное влечение: о своей семье, о близких он мог не вспоминать неделями, а о ней думал чуть ли ни каждую минуту... Глядя мимо всех невидящим взором, Алексей опять затревожился: что же могло задержать ее? Может, стряслось что-то с отцом? Или с сестренкой? А, может, с ней самой?.. А что, как не придет? Панически испуганный этой обжёгшей мыслью, он поспешил успокоить себя: «Да нет, не должна. Обещала ведь. И даже советовалась в чем пойти... Нет, нет, в такой день не может не прийти».

Погруженный в собственные мысли, именинник услышал свое имя, произнесенное Наби. Алеша поглядел осоловелыми глазами на приятеля — лицо его искрилось весельем.

— Ну что ты с ним будешь делать — опять ушел в себя. Туганов моментально отозвался с фиглярской ухмылкой:

  Не нашел места получше, куда уйти.

Все рассмеялись. Но смех был, как почувствовал Серго, добродушным, не обидным.

Наби, сверкая своими дегтярными глазами, спросил у сотрапезников:

  Как по-русски сказать про человека, который не любит разговаривать?

Зоя бойко выпалила:

  Неразговорчивый...

Весело, наперебой гости стали предлагать свои варианты:

  Несловоохотливый.

  Безмолвный.

  Молчаливый.

  Немногословный.

  Молчальник.

— Молчун.

— Так вот, — сказал Наби, — однажды мудреца спросили: «Слушай, почему ты мало говоришь, но много слушаешь?» Мудрец ответил: «Язык мне дан один, а уха — два. Значит слушать надо вдвое больше, чем говорить».

Гости глядели на молчуна с веселыми улыбками.

И в этот момент зазвучал патефон. Все головы повернулись в ту сторону. Тамара широким жестом приглашала друзей танцевать. Первой отозвалась захмелевшая Верочка, визгливо хохоча, она потянула за собой мужа-прокурора. Следом направились и остальные.

Алексей увидел, что за столом он остался один. Это его так сильно смутило, что тут же вскочил излишне резко, опрокинув с грохотом стул. Поднимая его, заметил: никто на него не обращает внимания, только клоунская рожа на медальоне над столом оскалилась насмешливо. В полупьяном расслаблении Сергеев сообразил, что из-за громкой музыки может не услышать ее звонка. И потому счел за лучшее отправиться на кухню, поближе к входной двери.

Здесь он остался наедине с Наташей.

Сидя на табуретке, застеленной козьей шкурой, он опять погрузился в свои тревожные размышления.

Его не оставляло ощущение, что вот сейчас раздастся звонок у входной двери и он бросится открывать, и войдет она со своей милой улыбкой...

Но звонок молчал.

Из большой комнаты по-прежнему доносилась танцевальная музыка...

Что же, что же все-таки могло задержать ее?..

И вдруг обостренное предчувствие просигналило: что-то произошло, что-то недоброе. Внезапно обожгла мысль — попала в аварию. На автобус наскочил грузовик. Поскользнулась, сломала ногу... Упала в арык — чего он только не передумал... Все виделось в мрачном свете.

  Вот он, оказывается, где, — вспугнул тишину неожиданно появившийся Рахимов. Присел на корточки перед приятелем, положил на колени руки, участливо заглянул в глаза, как бы прощупывая, что у друга на душе.

  Не беспокойся, — сказал Наби, — придет, обязательно придет.

  Какой там... придет? — отмахнулся Серго. — Автобусы уже не ходят.

— Возьмет такси. Ты, Алеша, наверное еще не знаешь, что все женщины долго собираются. Наверное примеряет платья — в каком идти... Э, брат, женщина, как улитка в нашей узбекской сказке. Вот послушай: улитка отправилась на свадьбу к подруге, понимаешь, на свадьбу. А поспела как раз, когда молодые крестили новорожденного...

Лицо Алексея оставалось безучастным. Наби понял, что ему не удалось отвлечь друга от тягостных мыслей.

  Э, зачем хандра-мандра... Побойся аллаха... Юмор твой, Алеша, где?.. Пьесу «Плутни Скапена» знаешь?.. Мольер говорит там: «С препятствиями любовь разгорается сильней...» Заруби себе это в носу...

На слух русского «в носу» прозвучало очень забавно. Сергеев еле сдержался, чтобы не расхохотаться. В другое время уж он бы дал волю смеху... А потом рассказал бы ненаглядной и вместе они потешились бы всласть.

  Подожди, — сказал Рахимов, направляясь к выходу. — Я на минутку.

«Оставил бы ты меня в покое», — с досадой пробормотал про себя Сергеев.

Внезапно, по необъяснимому капризу памяти, Алексею увиделся Наби, но не теперешний, а давний, во время того нелепо-курьезного случая на реке Чирчик. В тот раз он пригласил его, Алешу, с Натальей на дачу к своему приятелю. Любимая взяла с собой сестренку. Дача — скромный домик летнего типа — поместилась в зеленой излучине реки, среди фруктовых садов. Компания расположилась не в домике, а на мостках, перекинутых с берега в воду. День выдался погожий, настроение у всех беспечно-веселое; купались, загорали, пытались удить, выпивали. Тут же на мостках играла с мячом и Инуля...

И вдруг — всплеск воды. Наташа подняла голову, вскрикнула и впала в обморочное состояние. Выяснится это потом, а в тот миг он, Серго, не раздумывая кинулся в воду, подхватил ребенка и подал приятелю, свесившемуся с мостков. Тем временем Наташу привели в чувство, увидев в руках Наби сестру, она облегченно простонала: «О-о-о! Дорогой мой!» И в порыве радости — все обошлось так счастливо — бросилась ему на шею, зацеловывая и рассыпаясь в благодарностях: «Спаситель мой... Герой... Никогда не забуду!..»

Вернулся приятель с бутылкой вермута и двумя бокалами, но разглядев, что на них следы помады, открыл дверцы настенного шкафчика для посуды, достал две пиалы и наполнил их золотистым вином.

— На, держи, — Наби решительно вложил в руку Алеши пиалу. — Не думай, я — хитрый. Я знаю, за что выпить, — сказал он, плутовски улыбаясь. — За ее здоровье. Да простит ее аллах... Ну, что скажешь?!

Да, за это не выпить грешно.

  А теперь, Алеша, идем. Не упирайся, браток, пошли, пошли. Потанцуй, отвлекись. А то неудобно получается: из-за него устроен весь этот курбан-байрам. А где именинник? Именинник — ёк.

Завидев Алексея, хозяйка дома обрадованно вскинула черные брови, оставила своего кавалера и, улыбаясь шаловливо, сказала:

  Вот он, вот он где, наш скромный принц смеха... — И сама подхватила его и закружила в томном вальсе-бостон.

Танцевала Тамара легко, непринужденно; ему, человеку редкостной музыкальности, было приятно двигаться в ритме мелодии с такой чуткой партнершей. Танцевали они, как и положено, рука в руке; и все время перед его глазами посверкивал на ее смуглой, как у мулатки, руке медово-желтый браслет из крупного янтаря.

Он боялся, что она заговорит о Наташе, но спасибо милой Ханум, она тактично не заикнулась об этом...

Неожиданно громко зазвонил телефон. Алексей обомлел. Наступила тишина. Ближе всех оказался Верочкин муж, он снял трубку:

  Вас слушают... Да, здесь. Пожалуйста. Зоя — вас, мама.

Зоя — из семьи крупного партийного босса. Квартира ее родителей в этом же доме, только в другом подъезде.

— Чего тебе? — спросила она резким тоном. — Конечно знаю — три часа... Ну хватит, мама, хватит. Собираюсь... Ну, сказала же — собираюсь. Приду с Надюшей.

Повесив трубку, она позвала подругу:

  Пошли одеваться.

— Пора и нам..., — сказал прокурор, — Верочка, прошу.

  Не-е... Не-е, — капризно заныла перебравшая Верочка, пытаясь высвободить свою ладошку из крепких мужниных рук. — Хочу еще-е... Хочу танце-е-вать, — бормотала она заплетающимся языком.

Туганов поспешил на помощь приятелю. Вдвоем они подхватили любительницу выпить под руки и повели к вешалке.

Сергеев рассеянно попрощался со всеми и с тяжелым сердцем поплелся следом. Верочкины переборы ему не в новинку. Он знал: у прокурора машина — новенький «Газик». Их дом неподалеку от цирка. И как повелось после вечеринок, они подвозят Бориса и его. Сейчас им владело одно желание: поскорей завалиться в постель. И чтобы поскорее кончилась эта горькая угарная ночь.

Утреннюю репетицию Алеша проспал. В цирк отправился лишь во втором часу. Вахтер передал ему письмо, пояснив: «Утром принес какой-то пацаненок».

  Сказал что-нибудь? Вахтер покачал головой:

  Положил и убег.

Содержание письма ошеломило, повергло в отчаяние. Почва ушла из-под ног. Померкли вдруг радужные краски.

Алексей чувствовал себя раздавленным. Вся его робкая душа трепетала от жгучего горя. Он заперся у себя в гримировочной и сидел, не включая свет, как в воду опущенный, с окаменелым сердцем.

Давно не случалось ему плакать, а тут не смог сдержать беспомощных слез...

Хотелось сорваться и бежать, бежать куда глаза глядят.

Два, а может и три вечера после этого ему приходилось делать усилие над собой, чтобы надеть клоунский костюм и наложить грим, чтобы заставить себя выйти на манеж. Играл он, по его собственным словам, хуже некуда: не находил верного творческого самочувствия, не попадал в ритм образа. И, конечно, цирк не предавался обычному веселью.

Сергеев был в плену своих скорбных чувств и размышлений, говоря сегодняшним языком, зациклился на том письме.

В дневные часы, чтобы хоть как-то отвлечься от гнетущих мыслей, Серго старался — чего никогда не было прежде — заснуть. Он сворачивался калачиком на багажном ящике и забывался тупой дремотой. И дремота останавливала время.

Стоило ему пробудиться, как им вновь овладевало темное уныние, вновь накатывало чувство печальной утраты. И вновь возникали перед глазами слова её убийственного письма.

Наташа просила прощения. Писала, что давно уже любит человека —сотрудника их редакции, с которым была в ссоре, а теперь помирилась и счастлива. А в конце вновь умоляла простить её за то, что обнадежила, ввела в заблуждение его, Лёсика, по её словам, хорошего человека, талантливого актера...

Испытывать такую душевную боль ему еще не случалось. Все кончилось. Больше не будет сердечных встреч, не будет шуток, музыки, обожающих взглядов...

Алексей испытывал двойственное чувство: она растоптала его чистую любовь и вызывала острую неприязнь. А вместе с тем, он был благодарен ей за те счастливые дни, какими она одарила его.

Обманутый в лучших своих чувствах, он впал в мрачную задумчивость. Терзался самоуничижением: ну, конечно, зачем я нужен ей, необразованный циркач, невежда... А потом вдруг накатывало чувство оскорбленной гордости; что там ни говори, а цену себе он знал.

А затем вновь терял веру в себя, впадал в хандру. Держался замкнуто и отчужденно; на людях показывался лишь перед выходом на манеж...

Туганов видел, что с парнем творится что-то неладное, догадывался о причине, но толком ничего не знал. Искренним, дружеским словом, сердечностью Борис допытался до сути: Алексей дал ему прочитать письмо.

— Э-э, братец, — сказал он, участливо заглядывая Алеше в печальные глаза, — видать, ты еще не знаешь, каким может быть настоящее горе. Это что, это так, тьфу — оскорбленное самолюбие... Отнесись к этому философски, — посоветовал утешитель, положив руку на плечи друга. — Подумай: кем ты был для нее?

Сергеев насторожился. Интересно, кем же это он был для Натальи?

  Если хочешь знать, ты был для нее, извини за откровенность, всего-навсего пробкой. Она заткнула тобой свою сердечную рану...

Пораженный этим сравнением, отставленный вздыхатель молчал, угрюмо глядя себе под ноги.

  Все что ни делается, дружочек, все к лучшему, — с необыкновенной ласковостью внушал Боб. — А ты вот что... ты считай, что не она оставила тебя, а ты ее. В пьесе Шекспира «Ричард Второй» один из героев так и говорит: «Думай, что не король тебя отринул, а ты его...»

Отзывчивый, как ребенок, Алеша благодарно взглянул на друга.

  А представь себе, мой золотой, — продолжал Туганов свое внушение, — случилась бы у тебя с ней ссора, ну, как с тем ее коллегой, и она снова искала бы на стороне подходящую пробку. Нет, брат, ты молод, ты даровит, тебя еще полюбят такие девушки, что только ахнуть... и во сне не приснится. Да и как же не полюбить такого умного да красивого мужика... Э, милый мой, выше нос! Где наша не пропадала.

Он остановился, развернул приятеля за плечи так, что оба оказались лицом к лицу, и весело сказал:

— Приглашаю в ресторан после работы, — глаза Боба сверкали озорновато. — Щегольни-ка, милок, в новом костюме. Посидим, поужинаем вкусно, бутылочку тяпнем, поболтаем «за жизнь».

Натура исключительной впечатлительности, Алексей Сергеев легко поддавался внушению.

Участливый друг помог в тот вечер рассеять дурное настроение.

Пройдет еще немного времени и рана зарубцуется, но след юношеских обманутых надежд не сгладится никогда.

 

27

Республиканская газета «Кзыл.Узбекистан» отметила поставленное на цирковой арене обозрение «Похороны продуктовой карточки», охарактеризовав эту работу, как политически весьма актуальную. Газета рекомендовала «другим видам сценических искусств в республике равняться в оперативном освещении животрепещущих тем современной жизни на цирк».

Что же представляло из себя это обозрение? Кем осуществлена постановка?

В жанровом измерении «Похороны» были фарсово-шутовской пьеской, полной буффонадных пассажей, генетически связанной с народной комедией.

Придумал «Похороны» Алексей Сергеев.

Привычка мыслить комическими образами вошла у него в плоть и кровь. Так же как и все другие сочиненные им сценки, погребение продовольственной карточки явилось игрой его насмешливого ума.

Своим замыслом Алексей поделился, как было заведено, со старшим другом, вкусу которого полностью доверял. Туганов оценил яркую выдумку, оживился и сразу же потянул Серго в кабинет Вощакина. Сказал интригующим тоном, посверкивая озорновато своими черносливовыми глазами:

  Вот вы вчера жаловались: программа жидковата. А хотел бы, товарищ директор, чтобы в его цирке в ближайшее время состоялось идеологически направленное, политически выдержанное представление по актуальнейшей тематике?

  Хм... интересненько... Ну, а поконкретнее? Конкретизировать Борис не спешил: подогревал интерес, набивал цену.

— И еще заметьте: цирку это не будет стоить ни копейки... Ну, разве что какие-то гроши... Так как? Берете?

Алеша видел: сейчас Боб настроен приподнято. Он бойко и весело пересказал содержание «Похорон», не преминув добавить, что придумал это никто иной, как Серго. Алешину идею он расцветил такими смешными деталями, о каких скромный автор и не помышлял. Выходило и впрямь очень интересно.

Было видно: мысль о предстоящей постановке увлекла балетмейстера. Он разошелся, говорил горячо, чуть ли не в экстазе, вышагивая по кабинету. А то вдруг хватал стул и садился на него верхом, то вскакивал и продолжал вдохновенно импровизировать, вцепясь пальцами в спинку стула.

Алексею и невдомек, что у его клоунских похорон глубокие, древние корни, оказывается, замешаны они, похороны, на фольклорных дрожжах, как выходило из слов Туганова, старинный погребальный обряд на Руси сопровождался не скорбью и слезами, как ныне, а напротив, смехом и весельем. Чувство горя заменяли шутовской потехой. Обряд включал в себя элементы фарса и пародии. Ну, надо же!..

Вощакин вышел из-за стола, приблизился к Борису. Серго переводил беспокойный взгляд с приятеля на директора, стараясь прочесть что-нибудь на его лице, и вновь — с надеждой — на Боба.

Вощакин взял своего советника под руку и, степенно прохаживаясь по комнате, сказал:

  Все это, разумеется, занятно, ничего не скажешь. Вижу — дело стоящее, но я люблю, вы же знаете, конкретику. Ставлю вопрос ребром: что требуется для постановки?

Первое, что выговорил Туганов: письменное распоряжение о том, что в постановке занята вся труппа. И второе: цирковой плотник, костюмерша, электрики и униформа поступают на это время в его подчинение.

Скромный, тихий воронежец понял: Боб все взял в свои руки. Ну что ж, пусть. Ведь он так развил первоначальный замысел, столько внес своего, что теперь это уже их общая работа.

По указанию Вощакина, инспектор манежа вывесил авизо: «Завтра в 12 часов дня назначается репетиция нового политического обозрения. Явка всего состава цирка обязательна».

К слову заметить: в тридцатые годы в наших цирках широко практиковалась постановка всякого рода политобозрений, агиток, пантомим, решаемых в плакатной манере.

Когда все по звонку вышли на манеж, инспектор велел рассесться кучно на местах, а сам отправился за директором.

Вощакин в коротком напутственном слове сказал, что товарищ Серго и Борис Александрович Туганов проявили инициативу, создали интересное представление на тему текущего момента, чрезвычайно важное на сегодняшний день в идеологическом отношении. Он призвал коллектив мобилизовать все творческие силы.

  Я уверен, товарищи, что вы все, как один, проделаете эту работу с полной отдачей.

Из выступления балетмейстера всем стало ясно, какого рода работа предстоит. Развивая свою мысль, он рассказал о характере похорон в Древней Руси. И добавил, что все участники должны быть костюмированы вроде старинных ряженых.

— Ведь у русского народа, — объяснял он, — издревле было принято во время святочных и масленичных празднеств рядиться почудней. Выворачивали тулупы мехом наружу, шушуны надевали «вверх ногами», преображались в домовых, леших, чертей, женщины — в мужчин, мужчины, как и частенько цирковые клоуны, — в женщин, парни в старух, девки в цыганок — выдумке не было конца... А рожи при этом, как вы, конечно, понимаете, размалевывали самым причудливым образом. Почему, спрашивается, люди стремились изменить свой вид? Да потому, что ряжение раскрепощало. В обычной-то жизни перед человеком столько запретов: этого делать нельзя, того — неприлично... А тут — твори что душе угодно. Ряженому и загримированному море по колено... Так будем же и мы брать пример с наших далеких предков. А теперь попрошу всех в манеж, начинаем работать...

Увлеченный постановщик проводил репетиции ускоренным ходом.

Тем временем плотник смастерил гроб и переоборудовал, по указанию Туганова, заброшенную телегу в подобие катафалка, цирковой плакатист нарисовал большую — по размерам гроба — продуктовую карточку и еще одну — помятую, с вырезанными талонами. Их-то и положат в черный гроб.

Восстановить подробности обозрения помогла участница постановки — Лола Мухамедовна Ходжаева. Юношеская память запечатлела многие детали необычайно веселого представления.

  В это... как его? катафалк запрягали пару серых из папиной конюшни. Спины лошадей были покрыты черными попонами, на них костюмерша нашила много разноцветных заплаток. На головы лошадкам вместо султанов Борис Александрович велел приладить метелки...

Все участники, по воспоминанию Лолы Мухамедовны, были броско костюмированы — кто во что. Лица у всех были под немыслимым гримом. Серго изображал попа; на нем была ряса из рогожи, он размахивал дымящимся кадилом в виде консервной банки.

— Мой папа был загримирован клоуном. Это он, не помню уж с кем, клал карточки в гроб, а потом заколачивал крышку вот такими гвоздями... Мы все громко плакали, рвали на себе волосы, били себя в грудь, подходили по очереди прощаться с «покойником». А потом стали вытаскивать из первых рядов зрителей, тянули за руку, чтобы они тоже целовали карточку... А некоторые и сами выбегали. Когда папа заколотил гроб, мы стали бросать на крышку венки из мочала...

Под траурную, заунывную мелодию в оркестре и вопли участников, шутовская похоронная процессия двинулась по кругу манежа. Не проехали и двадцати шагов, как черный гроб при помощи нехитрого приспособления скатывался на землю... Пока водружали его на место, музыканты, незаметно, посредством модуляционного приема, сменили скорбную мелодию на плясовую. Клоун Ходжаев погнал лошадей рысцой, а следом вся труппа, веселясь, пританцовывая и горланя...

Катафалк укатывал за кулисы, а из бокового прохода выносили огромный стол, полный яств и бутылок с «вином». Все громко выкрикивали: «Поминки!.. Поминки!» — и раскатилась по манежу... гульба да потеха во всю молодую радость. Балетный ансамбль щегольнул причудливой танцевальной фантазией с кувырками и комичными вывертами, под конец которой в непринужденный пляс включались все участники. И опять на манеж вытягивали зрителей, и те охотно присоединялись к общей вакханалии, к комическому тарараму.

В заключение не лишне заметить, что наивный на первый взгляд сюжет «Похорон» в действительности обладал высоким КПД — коэффициентом полезного действия. Впоследствии Серго дважды обратится к доходчивой сценической форме «Похорон»: в 1942 году, когда в исторической битве под Москвой наша армия наголову разгромила группу войск «Центр» под командованием фельдмаршала Ф. Бока, Сергеев осуществил на манеже тагильского цирка постановку обозрения «Похороны плана молниеносной войны». А в мае 1945 года в магнитогорском цирке — «Похороны фашизма» — в гроб укладывали гитлеровский флаг со свастикой, каску и немецкий автомат.

Ташкентское обозрение было подано с такой живостью красок, имело такой успех, что, право, это зрелище было бы интересно и сегодняшнему зрителю. Емкий прием «Похорон» не мешало бы взять на творческое вооружение и современным мастерам смеха. Впрочем, нынешние клоуны в своем подавляющем большинстве, увы, чураются злободневности, как осел водного купания. А ведь сила искусства клоунады как раз и заключена в отклике на злобу дня.

 

28

Апрельским утром, одеваясь, Алексей, по привычке, глянул в окно и ахнул: вот это да!.. Оба абрикосовых дерева как по волшебству оделись в пышный бело-розовый наряд. Зрелище сказочное!..

Восхищенный, стоял он у окна, размышляя о чудесах природы. Это же надо, всего за одну ночь... Подумать только: пройдет немного времени и вот эти нежные лепестки осыплются, а в середине розетки возникнет завязь — зеленый с горошину шарик. И тут солнце, не скупясь, поддаст жару и под воздействием его лучей шарик начнет расти, расти, и вот уже станет желтеть, бока его покроются легким румянцем. И это диво во второй раз произойдет на его глазах. И опять любезный Модест Захарович, как и в прошлом году, по всей вероятности, скажет: «Подставьте стремянку и полакомьтесь...»

В прошлый раз, когда Алексей стоял на верху лестницы, ему неожиданно вспомнилось, как его, пятилетнего мальца, брат повел на спектакль заезжей балетной труппы. Он, Лёсик, тогда подтолкнул легонько брата в бок и спросил: «А почему тети все время на носках?» Боря зашикал на него: «Потом, потом...»

Свой вопрос он не забыл и вновь задал его во время антракта. Брательник переспросил: «Почему на носках?..

Хм... Вероятно, чтобы находиться поближе к небу...»

  Извините, — постучавшись, в комнату вошел хозяин. — К вам пришли.

«Кто бы это мог быть?» — гадал Алексей, направляясь на кухню. Кроме Патикони к нему никто не наведывался. У дверей стоял белозубо улыбаясь Наби Рахимов.

  Удивлен? Дело есть...

Деликатная Мария Константиновна прекратила работу, какую Алексей наблюдал каждое утро: она подкармливала птиц и с этой целью давила на дощечке пестиком подсолнечные семечки, а потом высыпала их в коробку с отверстиями, что висела за окном.

Алексей был рад приятелю. Полагая, что он разделит с ним скромный завтрак, наполнил чайник и поставил на огонь:

  Сперва попьем чайку.

— Зачем я пришел? Забрать пиалу Юсуфджана-кызык-чи. Не волнуйся, не насовсем...

Наби пояснил, что нашел хорошего мастера и хочет, чтобы тот прикрепил к подарку серебряную пластинку и выгравировал надпись.

  Вещь, понимаешь, все-таки историческая... У нас Юсуфа Шахарджанова почитают как у вас... Кого?.. Игоря Ильинского, как во Франции — комика Макса Линдера, в Англии — Чарли Чаплина... Юсуфджан-кызык, понимаешь, сама история узбекского театра...

  Не только театра, позволю себе заметить, но и цирка, — включился в разговор Модест Захарович. — Извините, конечно, что вмешиваюсь. Желаете знать, что я имел в виду? Извольте, небольшая справка. Вероятно вам, молодые люди, неизвестно, что труппа Юсуфа Шахарджанова работала одно время в цирке... Точнее сказать, в начале десятых годов нашего столетия. Цирковое зрелище было тогда в новинку для ташкентцев. Цирк ломился от публики. Особенно тесно труппа Шахарджанова, доложу вам, была связана с антрепризой Юпатова... Я говорил вам о нем, Алексей Иванович.

Словоохотливый историк рассказал, переводя оживленный взгляд с одного на другого, что сценки, которые исполнял Юсуф-кызык вместе со своими актерами, на арене занимали целое отделение.

  Но самое интересное, для вас, друзья, как я полагаю, это то, что Юсуфджан разыгрывал клоунские номера с самим хозяином цирка Юпатовым и с его дочерью красавицей Еленой... Знаменитый кызыкчи разговаривал на ломаном языке полурусском, полуузбекском и вызывал гомерический смех.

Рахимов удивленно поцокал и сказал:

  Скажите, пожалуйста, ничего не слыхал об этом.

— Я вам более скажу. В годы НЭПа Юсуф Шахарджанов и сам был содержателем цирка. У него работали все узбекские артисты.

Алеша перевел взгляд на приятеля и мысленно сказал себе: «Хорошо бы познакомиться с этим Юсуфом. Ведь он тоже комик. От него можно было бы узнать что-то новенькое. Каждое сведение о любимой профессии — лишняя монетка в клоунскую копилку».

— А что, этот Юсуфджан еще жив? — осторожно поинтересовался он у Наби.

  Жив, жив, — с готовностью ответил тот, — слава аллаху, жив и еще бодрый. Я бы тебя с удовольствием познакомил, но он сейчас в санатории. Правительство направило. Театроведы покоя не дают: записывают его воспоминания... Ему сейчас под семьдесят, а видел бы ты, как он танцует... Ой!.. А на бубне!.. До чего виртуозно! Ни за что не поверил бы, если б не слышал сам...

Модест Захарович в дополнение заметил рассудительным тоном, вновь адресуясь к ним обоим:

  Шахарджанов, заметьте себе, уже в молодые годы стал прославленным корпомоном. Уточню: корпомоном, Алексей Иванович, здесь называют первого, то есть главного актера, который одновременно и руководитель труппы и наставник. В Узбекистане он считается одним из крупнейших актеров. О нем много пишут... Я читал, что он сочинил много комедий. И они довольно известны.

Рахимов, торжествующе улыбаясь, взглянул на Алексея, как бы говоря: «Ну так ведь о том и речь...».

— Не зря же я хлопочу пришпандорить к его пиале серебряную пластиночку...

Уже когда они вместе направлялись в цирк, Рахимов спохватился:

— Да, чуть не забыл, мне говорили, что он ходил в цирк на ваше представление... Говорили, ты понравился ему. И будто он сказал: «Этот на месте. Дело свое зна-а-а-ет».

 

29

В цирке вновь поменялась программа. На этот раз это не застало Серго врасплох: он заранее подготовил свежие интермедийные заставки. Опять отдавая предпочтение игровым сценкам.

Самым большим успехом в программе пользовался танец бачей. Туганов, словно заранее предвидя удачу, взял из своей детской балетной студии двенадцать мальчиков и девочек и создал, как выразился Вощакин, маленький шедевр. Одетые в национальные женские платья, нарумяненные, на головах тюбетейки с прикрепленными к ним тонкими косичками, дети плавно скользили по манежу пружинистой танцевальной поступью, двигались легко, грациозно, покачивая бедрами и передергивая плечами под четкие удары трех дойр. Постепенно дойристы убыстряли темп, виртуозно выбивая сложнейшие ритмические фигуры, а юные танцорки все резвее и резвее кружили, вскидывая руки, всплескивая косичками, стремительно повертываясь налево и направо в такт бешеным ударам дойр. Публика приняла танец восторженно.

Из номеров цирковой программы Алексею понравились канатоходцы Тарасовы. Руководитель номера Павел Тарасов — коренастый крепыш с располагающей улыбкой, быстро сдружился с балетмейстером. Серго постоянно видел их вместе, ходят чуть ли ни в обнимку, оживленно о чем-то беседуют, а то вдруг разразятся смехом. Даже завидно немного.

На днях в Красном уголке коверный услышал, как Борис Александрович, обратясь к Ходжаеву, который играл с Павлом в шашки, спросил в своем обычном дурашливом тоне: известно ли Мухамеду, что он дерзнул выигрывать у важной персоны? Дрессировщик поднял голову и недоуменно воззрился на шутника: как это понимать? Туганов сказал:

— Если бы товарищ Тарасов жил во времена Джонатана Свифта и оказался, как Гулливер в стране Лилипутии, где, как вы помните, достоинство государственных мужей измерялось умением балансировать на канате, то, наверняка, стал бы там премьер-министром...

Павла позабавила эта изящная мысль, он громко рассмеялся. Алексею тоже шутка показалась остроумной, а Ходжаев пожал плечами и вновь уставился на клетчатую доску.

Кроме канатоходцев, в новой программе клоуну пришелся по вкусу номер акробатов Бено, выстроенный в образной форме. Участники изображали моряков. На манеже устанавливалось нечто вроде корабельной палубы с лестницей, спасательными кругами, сигнальными фонарями. Очень колоритную фигуру представлял собой боцман. У него была рыжая бородка, сросшаяся с бакенбардами, как у какого-нибудь старого норвежского морского волка. Во рту трубка, картошкой нос, который в минуты удивления начинал светиться и вспыхивал красным огоньком. Играл боцмана-чудака Карлуша, как его все называли, добродушный немолодой уже человек из обрусевших немцев. Говорили, что в этой труппе он уже много-много лет.

Сам Бено — мужчина крепкого телосложения, кряжистый, плотный, с короткой могучей шеей, представал в этом номере в качестве капитана и был очень убедителен в этом образе. В его внешности обращали на себя внимание уши: были они какие-то исковерканные, не раковины, а жалкие огрызки. Старик-униформист, бывший акробат, сказал: «Много приходилось ловить в плечи неумех, вот и разбили».

Нравились Алексею и трюки у Бено. До них ему не случалось видеть тройное сальто-мортале в плечи. Замечательный номер, живой, веселый! «Вот такими оригинальными и должны быть номера в цирке», — сказал он Рахимову и тот согласно кивнул; Серго заметил, как в его глазах сверкнули насмешливые искорки. «Что-то ему пришлось не по вкусу». Так оно и оказалось! На что мог обратить особое внимание комик? Ну, конечно же, на работу коллеги. Наби заметил с ухмылкой:

— Этот ваш комик, ну, знаете... который боцмана играет, он... как сказать? Ненатуральный. Юмор у него не в крови, как у тебя, — к тому времени они уже перешли на «ты» — заключая разговор актер заметил: — таких не ценю.

Алеша не спорил. Он и сам видел: Карлуша — из той категории комиков, каких дядя Ваня называл «натасканными». По всей вероятности, и сам Карл Лион понимал, что не обладает комической жилкой. Словом, так или иначе, но Серго не раз видел его во время своей работы стоящим в проходе, где обычно артисты смотрят программу; Карл заливался смехом вместе с публикой. За кулисами коверный ловил на себе Карлушины почтительные взгляды. Лион, несмотря на то, что был старше, явно тянулся к даровитому клоуну, искал с ним связи. Подметив, что юноша любит слушать цирковые байки, боцман зачастил к Серго и, как говорят моряки, пускался «травить» какую-нибудь историйку из жизни гимнастов, жонглеров, клоунов. Однажды, после представления, ввалился в подпитии и выложил по секрету всю подноготную про хозяина — Бено-Шескина. «Дело было, заметьте себе, в Ялте, году так в двенадцатом-тринадцатом. Давно, — произнес он со вздохом, икнул, и положил фамильярно руку на Алешины плечи. — Так вот, работали Бено у Вялыпина — известный эксплуататор. Желаете знать, что там произошло? А произошло там такое, брат, что разговоров об этом среди цирковых на целых сто лет хватило..., — Карл помолчал, а затем неожиданно чмокнул Сергеева в щеку. — Ну, так вот, дорогой мой, слушайте. Я уже сказал, что дело было летом. Или не сказал? Ага, сказал. Ну, значит, так... — Он старался, подобно многим пьяным, напустить на себя побольше важности. — Так вот, значит. Заявляется как-то раз в цирк царский флигель-адъютант и объявляет, что августейшее семейство соизволит удостоить своим присутствием цирковое представление. И еще сказал: «Смотрите, чтобы там ни-ни. Все должно быть подготовлено в наилучшем виде». Бог ты мой, что началось: беготня, суетня, моем, скребем, красим, оббиваем кумачом скамьи, вешаем дополнительные лампы. Ложу губернатора срочным порядком переоборудовали под царскую; убрали коврами, обрызгали духами, цветы живые в вазах. Блеск!.. Да, братец, задали нам жару. А Вялыпин-то, Вялыпин — сука, скопидом, новую униформу и белые перчатки из сундуков повытаскивал. Ну и вот, нагладились, значит, начистились, ждем. А царская семья, к вашему сведению, находилась поблизости — в Ливадии. И вот, помню, прибежали, говорят: «Царская яхта «Штандарт» причалила к ялтинской набережной. Сейчас прибудут». У нас, сами понимаете, полный переполох. Дрожим, переживаем — понравится программа или не понравится? Слава Богу, все прошло как нельзя лучше. Семейство довольно. И вот послушайте, послушайте главное: узнаем, что император распорядился наградить артистов — каждому по золотому червончику. Так-то, вот... А которые руководители номеров, тем, пожалуйте, еще и золотые именные часы. А нашему — вот! — Карл хихикнул и показал кукиш. — Заявили: потому что еврей. Но ежели крестится — дадим. Пришлось ему, братец, срочно переходить в православную веру. Тогда-то он и получил новое имя — Николай Константинович. Вот так-то...».

Алексей пожалел, что приятель Наби не услышал такой интересный рассказ.

 

30

Семнадцатого мая 1935 года Сергеев вместе с Борисом Тугановым и Тамарой Ханум побывали на первой художественной выставке живописи Узбекистана, которая открылась неделю назад. В объявлении было сказано, что на обозрение предоставлено 500 работ.

Приятели переходили от картины к картине, из зала в зал, иногда шепотом обменивались впечатлением. Иногда балетмейстер, чтобы лучше рассмотреть какое-нибудь полотно, отступал назад и, щурясь, склонял голову то влево, то вправо.

Когда они вышли из прохладного помещения на улицу под горячие солнечные лучи, Тамара, надевая темные очки, что было в те годы большой редкостью, сказала:

  Уж больно много портретов-панегириков.

— Да уж... — хмыкнул Боб и в тон ей произнес, щуря глаза от солнца: «Как всегда наша разлюбезная дочь Востока права. — На обветренных губах его играла веселая усмешка. — В основном тут, конечно, все вещи официозные... идейно выдержанные, но по живописности, надо отдать должное, есть и свежие работы. Я имею в виду некоторые пейзажи».

Алексею было пора на работу. Он распрощался с друзьями и зашагал в цирк, досадуя, что не успевает пообедать... «Черт с ним, перехвачу что-нибудь у нас в буфете...».

Размышляя по пути о впечатлении, какое произвела выставка, подумал, что начал уже немного разбираться в живописи, понимать колорит картины, ее композицию. А ведь еще совсем недавно это было для него делом темным... Могло ли ему тогда прийти в голову посещать картинные галереи. Да ни зачто. Репродукция, офорт, эстамп, графика, — обо всем этом он не имел ни малейшего понятия. Он знал панно как цирковое седло, но ничего не ведал о панно декоративных. Знал пластико-акробатический этюд, но представления не имел об этюдах живописных. Лишь после того, как Туганов пробудил своими вдохновенными рассказами о художниках, интерес к изобразительному искусству, Алеша — натура чрезвычайно впечатлительная, увлекся, вошел во вкус художественного творчества; полюбил рассматривать репродукции в альбомах, в журналах, на открытках. И теперь уже никогда не изменит своему пристрастию.

Он живо вспомнил тот полдень, который положил начало его увлечению. Внутренним взором увидел себя, стоящим рядом с Борей у рояля, на котором лежала шикарная книга большого формата — альбом репродукций великих мастеров кисти. На его плотных страницах были искусно воспроизведены полотна, хранимые в Мадридском художественном музее Прадо. Туганов только что приобрел эту вещь и до такой степени гордился покупкой, что утратил свой всегдашний шутливый тон. Лицо его сияло довольством. Он положил руку на альбом, как присягающие на библию, и сказал:

— Коллекция Прадо всемирно известна. Здесь, милок, собраны картины фламандских, итальянских, нидерландских мастеров. Ну, а в первую очередь, конечно, испанских. Вещь, скажу тебе, уникальная, — ласково провел он ладонью по глянцевитому листу. — Любуйся, запоминай: это Эль Греко — один из титанов испанской живописи... — он перевернул страницу. — Всматривайся, всматривайся — это Гойя — национальная гордость испанцев... В музее Прадо, братец мой, под его произведения отведен целый зал, он так и называется «зал Гойи». Пристальней вглядись в это лицо... Это автопортрет Гойи. Таким он себя изобразил. Видишь, совсем простое лицо, лицо виноградаря, лицо солдата, на самом же деле — лицо гения...

В тот раз Туганов задерживал его внимание на репродукции картин из серий: «Бедствия войны», «Капричос». И пояснял, пояснял...

Милый Боб, ему явно доставляло удовольствие рассказывать о содержании картин, истолковывать художественные детали.

Борис перевернул страницу и неожиданно задумчиво умолк, то ли обдумывал что-то, то ли о чем-то вспоминал, а потом произнес поучающе:

  А это его знаменитая «Обнаженная маха»... Исследователи утверждают, что Гойя нарисовал свою возлюбленную... Ее звали Каэтана Альби... Происходила из знатного рода, была герцогиней, представляешь: герцогиня и безродный живописец... — Обладатель альбома закурил. — О романтической связи художника с этой именитой дамой говорится во многих книгах... Повзрослеешь, голуба, духовно, прочтешь и об этом, и о династии Альба. — Он выпустил сизый сноп дыма и положил руку на Алешины плечи. — Дорогой мой, всей жизни не хватит, чтобы постичь художественный мир Франсиско Гойи... В этом альбоме — шедевр на шедевре... Вот — колосс фламандской живописи Рубенс... Наслаждайся... А это — Веласкес... Никто, на мой взгляд, не отразил старую Испанию с такой полнотой как он... А вот... — Боб зацокал языком, — всмотрись, малыш, в это чудесное личико... Имя этой девочки Маргарита... Ее ждет большое будущее. Кто бы ты думал это дитя? — Борисовы горящие глаза искрились восторгом. — Эта прелестная девочка, миленький мой, инфанта, то есть принцесса, дочь испанского короля Филиппа Четвертого. Смотри, — сказал балетмейстер, зажигая погасшую сигарету, — сколько поэтичности в ее облике... Только виртуозная кисть могла создать такое чудо...

Они оба молча любовались нежным детским личиком инфанты, и вдруг Боря сказал:

— Да, вот еще что. Если тебе случится выступать в Киеве, непременно сходи в тамошнюю картинную галерею, увидишь дубликат портрета Маргариты, полюбуешься подлинником.

Полчаса спустя, гримируясь в своей комнатенке, Серго восстановил то что подсознание отпечатало в его памяти. В тот полдень, когда они разглядывали альбом музея Прадо, приятель заключил: «Конечно, за один раз мало что усвоишь... Чтобы чувствовать и как следует понимать живопись, нужны годы и годы...». Потом он сказал: «Посмотри, это тебя должно заинтересовать. Известная картина Веласкеса «Вакх»...». Боб повернулся спиной к роялю и глядя улыбающимися глазами, произнес: «Ну, кто такой Вакх ты, понятно, не знаешь... Вакх — по-гречески имя бога виноградарства и виноделия Ди-и-о-о-ни-сия. Постарайся запомнить. Придет время и тебе, надеюсь, захочется изучать историю цирка, а может и театра, и тогда узнаешь, что в дионисиях. Ну... в общем... в ежегодных празднествах в честь бога Дионисия и берут свои истоки жанры трагедии и комедии, а следовательно, там же начиналась, в зародыше, разумеется, и твоя клоунада...».

Как было не насторожиться, не развесить уши. Слушал с живейшим интересом, жадно впитывал в себя все о чем толковал сведущий друг. Только уж очень круто была замешана та каша, столько всего услышал, что просто голова кругом.

— Боже правый, — сказал в тот раз дружок, заложив за голову руки и потянувшись всем корпусом, — как подумаешь, сколько предстоит тебе всего узнать, аж оторопь берет. — Он стал перечислять, загибая на руке пальцы. — Шедевры Дрезденской галереи, Национальной галереи Лондона, Флорентийской галереи Питти — жуть!.. Но, конечно, конечно, все это, голубок, во вторую очередь, а в первую — богатства нашего Эрмитажа, Музея изящных искусств, Русского музея, Третьяковской галереи... Вот уж воистину, необъятен этот мир. И все же, скажу, если постараться, то хотя бы часть этих несметных богатств познать можно. Верую — можно! Только надо очень, очень сильно захотеть.

 

31

Сергееву говорили, что там, в Бухаре, будет жарко, но чтобы настолько, он и отдаленно не мог себе представить. Такого пекла переносить ему еще не случалось. Едва днем выйдешь на улицу, как раскаленный воздух так и обдаст тебя, точно в парилке. Весь обольешься потом. Даже в тени и то душно. Все вокруг посохло, земля в трещинах, сникли на деревьях и кустах листья, пожухла трава...

Чудовищная жара, тропическая жара, адская жара — в таких выражениях отзывался он о своем пребывании в Бухаре летом 1935 года. Этот город остался в памяти, по его словам, как местность, которую «солнце задалось целью опалить, словно щетину у поросенка».

Весь день, пока не спадет жара, Алеша отсиживался в номере гостиницы, раздетый до трусов; окна укрыты плотными завесами, чтобы хоть немного сохранить прохладу. Разморенный, с отяжелелыми веками, неустанно читал он при свете настольной лампы, отгоняя от себя сонливость. Кое-каким спасением был зеленый чай и боржом, который он проглатывал бутылку за бутылкой.

Жаркие дни — не такие, конечно, как здесь в Бухаре — стояли и в старом Ташкенте, где Вощакин начал летний сезон, установив шапито вблизи базара. Униформистам приходилось дважды в день поливать парусину снаружи и изнутри. Дела шли плохо. Местное население почему-то неохотно посещало цирковые представления. Пришлось раньше срока свернуться и переехать в Бухару.

— В старом городе цирку всегда не везло и в дореволюционное время, и в наше, — сказал Модест Захарович перед отъездом квартиранта. Он только что вышел из душевой кабинки, устроенной во дворе, у забора, позади абрикосовых деревьев и обтирался полотенцем. — Многие содержатели цирка пытались погреть там руки, да по большей части малоуспешно.

Жилец и хозяин сидели с блаженным видом на скамейке, в холодке возле кабины. Алеша знал, что Модя, как звала его жена, нынче расположен к разговорам. Продолжая свою мысль, историк сказал, что все поползновения разжиться в старом городе предпринимали, главным образом, мелкие владельцы цирка.

  А по крупному, — заметил он, выводя прутиком узоры на земле, — попробовал только знаменитый наездник Васильямс Соболевский. По его указанию соорудили саманный цирк на десять тысяч человек. Представляете себе размах!.. Цирк был под открытым небом, без крыши.

Очевидно, вас заинтересует, когда это было, в каком году. А было это, к вашему сведению, в тысяча девятьсот восьмом году — одном из многознаменательнейших для России.

По словам Модеста Захаровича, летом того года в Сибирской тайге произошла чудовищная катастрофа — взорвалось космическое тело титанической мощности. Тело это принято называть «Тунгусским метеоритом». Взрывная волна обладала такой силой, что истребила все живое на площади две тысячи километров. Происшествие взбудоражило весь мир. Газеты только об этом и кричали. Что это было? В самом ли деле, метеорит? Маленькая ли комета, как предполагали другие или взорвавшийся космический корабль — по гипотезе третьих? Тайна эта так по сию пору и остается нераскрытой.

Модест Захарович задумчиво умолк, потом поднялся и, прохаживаясь возле скамейки, сказал:

  Можете себе представить, какое бы бедствие произошло, если бы это тело упало не где-то в глухомани, а в густозаселенной местности...

Рассказ поразил Алексея. Взбудораженные мысли роились вокруг сообщенного, давая пищу цепкому воображению.

Модест Захарович сел рядом и, положив руку на Алешине колено, произнес:

  Если мой юный друг не возражает, то я вернусь к «Орфей-плацу». Спросите: что за «Орфей-плац»? Такое причудливое название Соболевский почему-то дал своему цирковому колоссу. Но, скажу вам, даже при таких масштабах, тоже, знаете ли, не больно-то разжился...

Помолчав немного, знаток истории не замедлил поделиться некоторыми сведениями с молодым постояльцем, который собрался ехать в Бухару.

— Бухара, — сказал он, — город-музей. По количеству памятников архитектуры, с ним, пожалуй, смог бы тягаться лишь Самарканд.

Алеша узнал, что с шестнадцатого века город, куда он едет работать, был столицей Бухарского ханства; через него проходил  караванный путь торговли Европы с Азией.

  Здесь, дорогой Алексей Иванович, жил великий историк Наршахи. Главный труд Наршахи, прославивший его на века, называется «История Бухары». Переведена, между прочим, на русский язык.

Рассказывать о древней Бухаре, как видно, доставляло ему удовольствие. Он говорил: «В этом городе успешно пользовал больных гениальный врач Авиценна; здесь творил обессмертивший свое имя поэт Фирдоуси».

Сергеев вспомнил, что ему очень нравились стихи Фирдоуси из поэмы «Шахнаме», с которыми его познакомил Туганов.

— И обязательно постарайтесь побывать во дворце эмира Бухарского, — посоветовал Модест Захарович. — Эмир любил цирковое зрелище и часто приглашал выступать у себя во дворце артистов. В умных глазах хозяина сверкнули насмешливые искорки. — Хотя известно, что больше его интересовали артистки. Уж больно падок был до женского пола...

О том же Алеша не раз слышал от цирковых стариков. Говорили, что во дворце Сеида Алим-хана всеми видами тамаши, то есть развлечений, ведал подручный похотливого правителя некто Джурабай, человек коварный и хитрый, как библейский змей, что одурачил нашу прародительницу Еву, уговорив ее отведать яблоко с запретного древа познания добра и зла. Это он, Джурабай, плут и наркоман, поставлял, как говорили, своему сластолюбивому владыке красивых жен, дочерей и сестер сговорчивых артистов, алчных до денег и наград: в старом цирке встречались акробаты, гимнасты и жонглеры, гордившиеся бриллиантовой звездой эмира бухарского.

Заставников рассказывал Алеше, что дельцы поставляли во дворец эмира вместе с цирковыми номерами в обязательном порядке женский хор или женский балет.

  Но выше всего там ценилась женская борьба. Юпатов хвастался в подпитии моему отчиму: «Я, мил человек, озолотился, когда удалось ангажировать и привезти в Бухару чемпионат дамской борьбы...».

С его же, Григория Ивановича, слов, Серго знал: некоторые ловкачи из нашего брата, не будь промах, привозили туда под видом своих партнерш смазливых девиц легкого поведения. И, представь, во дворце хорошо клевали на эту наживку...

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Алексей и включил полный свет. В комнату ввалился Дженелидзе с двумя сумками в руках: в одной —огромный арбуз, другая до отказа набита темными бутылками боржома.

Доставать боржом здесь удавалось лишь ему, Дженелидзе, хваткому проныре, обосновавшемуся в Бухаре, по его словам, лет двадцать назад. В прошлом он был цирковым артистом из тех незаметных горемык-неудачников, чья невысокая профессиональная подготовка обрекала на полуголодные скитания по заштатным поселениям. С тех пор грузин изрядно постарел, ссутулился, поседел, глаза слезились, по внешнему виду ему было лет шестьдесят.

Старик хорошо говорил по-узбекски, на жизнь зарабатывал тем, что оказывал мелкие услуги ремесленникам и торговцам на базаре, а на худой конец нанимался разгружать вагоны на товарной станции. Узнав об открытии в Бухаре цирка-шапито, Дженелидзе устроился униформистом и быстро прижился здесь. Энергичный по натуре, легкий на подъем, с добрым сердцем он, как заметил Алеша, потянулся к нему, норовил быть полезным, всячески угождал. «Кажись, ему нравится моя работа». Он не раз ловил на его лице восхищенную улыбку, когда исполнял свои сценки. А на днях случайно услыхал как его почитатель разоткровенничался с молодым униформистом. «Я ведь, дорогой товарищ, тоже когда-то клоуном был. Мне нравилось почудить. Публика, не поверишь, закатывалась. Не так, конечно, как у нашего коверного. В нем это заложено. Он по клоунской части царь и бог...».

  Как отдыхалось, уважаемый товарищ Серго? — весело спросил пришедший, вытаскивая из сумки бутылки.

  Какой там отдых. На носу зимний сезон...

Мысль перенесла Алексея на манеж ташкентского цирка. Вощакин уже объявил, что он, Серго, оставлен и на следующий сезон. А это обязывает его подготовить к открытию цирка новые комические номера. Неожиданно в голове мелькнуло опасение: а что как не удастся придумать для полной программы... Да нет, тревога напрасная. Ведь три сценки уже опробованы в здешнем шапито. И на очереди одна.

— Вы хотели арбуза, — сказал Дженелидзе и принялся мыть его в раковине под струей. Потом уменьшил напор и по-хозяйски положил в холодную воду две бутылки боржома. — Ну, так я разрезаю? —вопрошающе поглядел он на молодого подопечного.

— А чего ждать, режьте.

— Пацанчик Вадик, сынишка Силантьевых, сказал, что вы обещали взять его с собой.

— Обещал. И мать его тоже захотела пойти. Утром зайдем за ними.

Недели две назад, после представления, услужливый старик спросил: «Познакомился ли уже, товарищ Серго, с достопримечательностями Бухары? Здесь много памятников древней архитектуры. Есть даже девятого века. Заслуживают особенного внимания. Я был бы рад показать вам город».

  Спасибо, конечно. Но только последний псих рискнет высунуть нос в такую жарищу.

  Зачем в жарищу. Жарища кому нужно. Если выйдем часиков в шесть, будет даже очень якши...

И в самом деле, какое это удовольствие пройтись по утренней бодрящей прохладе! Легкий ветерок навевает свежий, живительный воздух, и ты ощущаешь необыкновенный прилив сил. Хорошо все-таки, что тебя вытянули на улицу. А то так бы и сидел у себя в номере как пень-колода. Надо будет как следует отблагодарить старика...

Алеша уже дважды ходил в сопровождении бывалого проводника осматривать выдающиеся произведения древних зодчих. Дженелидзе так интересно давал пояснения, что клоун подумал: «Видать не мне одному рассказывает об этом. Набил руку».

Первое, что потрясло воображение молодого артиста, была монументальная постройка старинного восточного стиля, которая высилась в окружении одноэтажных, глинобитных домишек с плоскими крышами. Он пристально всматривался в огромное двухэтажное сооружение с круглыми башнями по краям. Взор его задержался на массивном портале, который высоко поднимался над всем строением. Внутри величественного портала вход в виде арочной ниши громадного размера типично восточной манеры, заостренной вверху. Не столь грандиозные, но схожие порталы, также облицованные сверкающими на солнце белыми и синими плитками, Алеша видел и в Ташкенте. Интересно, для чего был возведен этот гигант, что это такое?

— Медресе Абдулазиз-хана, — ответил Дженелидзе. — Медресе по-узбекски — школа. Здесь обучали этих... мулл. У мусульман так называют священников. Ну, да вы и сами знаете.

На столе выросла гора арбузных корок. Алексей обтирал мокрое лицо полотенцем, его сотрапезник для той же цели использовал подол своей рубахи.

Ранним утром следующего дня бывший комедиант, обладающий хорошей чертой характера — обязательностью, вновь разбудил молодого приятеля, а затем, как было условлено, они постучались к Силантьевым.

На этот раз Дженелидзе повел любознательных экскурсантов по прохладному воздуху в район, где древние памятники строительного искусства расположились кучно.

  Это мавзолей Исмаила Самани, — сухая, жилистая рука грузина, усеянная старческими коричневыми пятнышками указала на мощное сооружение того же среднеазиатского стиля. — Здесь покоится прах Самани. Он был правителем государства Саманидов. Между прочим, когда на Бухару напали полчища персов, он разгромил их в пух и прах... А вот это мечеть Калян, тоже очень древняя. Здесь молились.

Алеша и его спутники, вскинув головы, разглядывали стройные, взметнувшиеся в небо минареты. Это какой же голосище надо было иметь, чтобы с такой высоты несколько раз в день зазывать верующих на молитву...

  А рядом другая мечеть, — перебил его мысли Дженелидзе, —мечеть Магоки-Аттари... А это, видите по соседству, еще одно медресе, называется Мири-Араб. Последняя по времени сооружения постройка в этом ансамбле.

Серго обнял своего юного партнера за плечи и нежно притянул к своему боку. Приветливо заглянув в живые Вадиковы глазенки, сказал: «А теперь попроси дядю сводить нас к дворцу эмира Бухарского. Говорят, необычайно интересно».

  Что вы... Что вы... — замахал на них руками Дженелидзе. — Дворец эмира далеко. Отсюда километров тридцать, не меньше...

  Тогда в следующий раз, — сказала мать Вадика.

Но следующего раза не случилось. Наплыв публики побудил Вощакина давать по два представления в день. Так что стало уже не до походов по достопримечательным местам. А там незаметно подошло и закрытие летнего сезона.

Если бы не адская жара, то Алексей мог бы сказать, что три месяца с небольшим, проведенных в Бухаре, оставили приятное впечатление. И главное: он чувствовал, что мозг его здесь отдохнул после той изнуряющей гонки, после постоянного напряжения, какие он испытывал в Ташкенте, когда только тем и был поглощен, что готовил все новые и новые номера. Правда, в результате скопилось столько сценок и реприз, что с лихвой хватило бы еще на один летний сезон.

Итак, 16 сентября 1935 года А. И. Сергеев воротился, по выражению Вощакина, на базу.

 

32

Здесь же, в Ташкенте, Алексей Сергеев овладел новой для себя профессией — дрессировщика.

Побудительным поводом послужило сильное впечатление от необычайно смешных шуток уличного комедианта, выступавшего со своим ученым осликом в Бухаре, на базарной площади. Привлеченный раскатами смеха Алеша протиснулся сквозь толпу, окружившую артистов; их было двое: седобородый старик и молодой его помощник, а может сын или ученик. Старший показывал короткие пантомимы и, как увидел цирковой клоун, мастерски владел мимикой; его подвижное лицо живо передавало малейшие нюансы состояния изображаемых персонажей. А молодой аккомпанировал на дойре, выбивая затейливые ритмы. Рукава его халата были закатаны, как у манипулятора, демонстрирующего карточные фокусы. С пантомимой коверный и сам на короткой ноге, а потому свободно прочитывал содержание безмолвных сценок. В особенности понравилось, как пожилой лицедей показывал мальчишку, который забрался в чужой сад, разодрал штаны, набил полную пазуху персиков, а потом лакомился сочными плодами, обливаясь соком, комично слизывая сладкую жидкость с рук, стирая с мокрого лица. «Такую сценку вполне можно бы и на манеже сыграть», — подумал клоун, изнемогая от жары. Солнце нещадно палило, несмотря, что уже клонилось к закату, уплывая за видневшийся вдали минарет. «А этим хоть бы что», — искоса глянул Алеша влево и вправо на узбеков-зрителей, в плотное кольцо которых затесался.

Тем временем дойрист вывел на середину круга ослика, удерживаемого до поры за узду каким-то мальчуганом. Шею ослика обвивала широкая лента с бахромой, сплетенная из разноцветной шерсти. «Тоже артист», — смекнул Серго.

По приказанию старика осел поздоровался с публикой — поклонился на четыре стороны. После этого комедиант повел смешной диалог со своим подопечным. Он задавал ему по-узбекски какие-то вопросы, а серый отвечал то утвердительно, кивая головой сверху вниз, как бы говоря «да, да», то отрицательно, качая головой из стороны в сторону, что ясно означало «нет». Ответы сообразительного ослика вызывали залпы гомерического смеха. Этот прием дрессуры был для Серго в новинку и вызвал у него простодушный восторг.

Но еще большее восхищение возбудил танцующий ослик: длинноухий артист поднялся на задние ноги, а передними уперся о плечи хозяина. Музыкант принялся темпераментно выбивать на своем громкоголосом инструменте какие-то зажигательные ритмические фигуры, как бы подзадоривая танцоров и те, к немалому удивлению Алеши, начали танцевать. Старик, которому на вид было не менее семидесяти, двигался вместе с партнером легко, пластично, даже грациозно. Ну надо же!

Закончив танец, ослик взял в зубы тюбетейку, которую седовласый комедиант дал ему, сняв со своей головы, и пошел по кругу, собирая «тренгель» (так на международном языке бродячих артистов называется вознаграждение публики).

Увиденное в Бухаре не выходило из головы.

  Тогда-то я и решил приобрести ослика и обучить его подобным штукенциям, — вспоминал Сергеев. — По возвращении в Ташкент я попросил двух оборотистых дружков-узбеков из униформы купить для меня ослика. «Узбек не говорят «ослик», узбек говорят ишак», — пояснил один из них. Ладно, думаю, ишак, так ишак. В тот же день к началу вечернего представления ишак с веревкой на шее уже дожидался меня на конюшне. Был он мышастого цвета, имел какой-то забитый вид. К тому времени я уже знал основное правило дрессировки: сперва приручи, а уж потом учи.

Приручение длилось недели две. Серго приносил из дома корки, круто посоленные сухарики — любимое лакомство копытных. Ласково разговаривая со своим будущим партнером, он подносил к его мягким губам на раскрытой ладони дольки моркови.

  И вот уже ишак стал узнавать меня, — продолжал Алеша, —заслышит мои шаги и начинает улыбаться, то есть махать по-собачьи хвостом.

Как назвать ишака? — Задавался он вопросом. Без имени же нельзя. Господь хорошо понимал это, и поручил Адаму дать имя каждому животному. «Как наречет человек всякую душу живую, сказано в Писании, так и было имя ей...».

Первым делом замыслил клоун научить ишака отвечать «Да» и «Нет». Да... Нет... Да... Нет... — вертелось у него на языке. И вдруг сама собой придумалась кличка — Данет. «Так и назову», — сказал он себе.

И пришел день, когда он решил: пора начинать занятия. По утреннему холоду Серго являлся в цирк и выводил ученика на манеж. Занятие начиналось. Двигая перед носом животного сверху вниз морковку, он пытался обучить своего питомца произносить по-ишачьи «Да». День проходил за днем, а сдвига, к немалому огорчению новоиспеченного дрессировщика, никакого. Хоть тресни.

Искусство дрессуры за долгие годы своего существования накопило множество специальных приемов и хитрых уловок. Не зная этих тонкостей, вряд ли возможно научить животное выполнять сколько-нибудь сложные трюки.

С упорством дилетанта Сергеев продолжал муштровать ишака. Пробовал на голодный желудок, пробовал сменить тактику: заставлял ученика говорить «Нет». Изредка тот водил головой за морковкой, но закрепить успех не удавалось.

Из-за безуспешных потуг у дрессировщика стали сдавать нервы: он злился, называл ученика тупицей.

Однажды Туганов стал свидетелем тщетных попыток молодого приятеля и спросил осторожно:

  Скажи, Лёсик, а тебе приходилось когда-нибудь заниматься этим делом?

Серго признался не без смущения:

  Нет... Не приходилось.

  А-а-а, ну, ясно... — Помолчав немного, он сказал: — Вот что я подумал — а не привлечь ли тебе Мишеля? Знаешь его?

Кто же в ташкентском цирке не знал завхоза Мишеля Суходольского, любителя выпить, способного за стакан сбагрить кому угодно полцирка.

Он часто попадался на глаза Алексею и всякий раз наблюдательный малый обращал внимание на его вытянутое большеротое, изборожденное морщинами лицо со впалыми щеками, обросшими седой щетиной. Ходил Мишель по цирку неопрятный, в галошах на босу ногу. Часто коверный видел его на цирковом дворе, у костра, склоненным над солдатским котелком; Мишель помешивал большой деревянной ложкой какое-то варево, распространявшее на всю округу острый запах чеснока и лука.

  Только учти, — предупредил Борис, — этот тип — говорун, каких свет не видывал; начнет разглагольствовать, унять можно, только выстрелив в него из пушки...

Между прочим, этот Мишель из хорошей семьи, — добавил Туганов, — коммерческое училище окончил с серебряной медалью. Сам мне рассказывал. Одно время ошивался в подручных у Дурова... Хочешь, поговорю с Вощакиным. Он прикажет.

Вечером того же дня Мишель сам подошел к нему.

  Уважаемый коллега, начальство изволило распорядиться помочь вам. С превеликой готовностью. Дрессировать копытных приходилось. Смотря, конечно, какие трюки вы хотели бы отрепетировать. Одно дело научить животину подымать ногу. Тут достаточно простого способа: подергивай легонько за веревочку, привязанную к ноге, да постукивай прутиком по бабке. Дня через два-три животина будет проделывать это без веревки, по команде. И совсем, миленький, другое дело, — пояснил Мишель с ухмылкой, кривившей его большой рот, — если требуется, допустим, отрепетировать вольты — влево, вправо. Или, скажем к примеру, прыгать через препятствие. Тут покумекай, поломай голову. Ведь в дрессуре самое трудное что? — Мишель умолк; кичливо вскинув подбородок и закатив глаза под лоб, вероятно ожидая вопроса: так в чем же заключается это самое трудное? Но вопроса не последовало и завхоз продолжал: — Самое трудное в дрессуре —как внушить животине, чего именно ты от нее хочешь. Вот тут-то, заметьте себе, дорогой товарищ Серго, и заключена вся, вся сущность дрессуры. — Он выпятил фатовато грудь, заложил руки за спину и стал прохаживаться рядом. Потом подошел к Алексею вплотную и сказал, понизив голос: «Хотите знать секрет дрессуры? Он — в подходе. Дрессировщик должен найти подход к трюку. А нашел и все пошло, как по маслу. — Глаза у Суходольского слезились точно у сеттер-гардона Вощакина, с которым тот иногда приходил в цирк. — Однажды товарищ Лазаренко, почтенный Виталий Ефимович, попросил меня отрепетировать... Как вам сказать? Один необычный трюк: его бульдог должен был открыть крышку кастрюли и сожрать содержимое. Видите ли, Виталий Ефимович изображал повара в комическом скетче. И у него, представьте себе, кобель втихомолку сожрал ужин, приготовленный для начальства. Думаете, это и все. Нет-с, уважаемый товарищ Серго, бульдог должен был еще закрыть кастрюлю крышкой, как ни в чем не бывало. Вот и подумайте, любезнейший, как отрепетировать такой трюк, какой найти подход, чтобы собака поняла тебя? А Мишель, было бы вам известно, нашел».

Коверный заинтригован. В глазах мерцало любопытство. И в самом деле, какой применить подход?

Вновь вблизи от его уха зазвучал дребезжащий голос Мишеля:

  А что надо было сделать, чтобы псина выполнила задание? Это, дорогой товарищ, секрет. Понимаете ли, се-екрет... — Суходольский неожиданно загоготал своим горловым смехом на басовых нотах. — Раскрыть секрет ваш покорный слуга смог бы за каких-то жалких двести граммов с закусоном. Вот так. Решайте.

Алексей рассказал Борису о разговоре с Мишелем, о его требовании выпивки. Балетмейстер внимательно поглядел в глаза юного друга.

  Да-а, проблемка.., — задумчиво сказал он, — угостить, конечно, можно бы... Да слишком рискованно.

  Почему? В чем риск?

  Не превратил бы тебя в дойную корову.

  Как это?

  А так: станет доить тебя без конца, вымогать на водку.

Утром следующего дня Мишель подошел к нему на конюшне, когда Серго выводил Данета из стойла. Лицо помятое, глаза водянистые, ухмылка кривила большой рот. Суходольский бесцеремонно ухватил ишака за веревку на шее и повел в манеж, по пути привычно дав волю своему длинному языку.

  Удивительная, понимаете ли, история с таким же вот ослом припомнилась мне вчера ночью. Когда-то я, знаете ли, имел честь служить у Анатолия Анатольевича Дурова. И вот вообразите, понадобилось ему для одной сатирической сценки, чтобы осел выходил на арену в пиджаке, в кепке и в сапогах. Представляете? — Мишель повернул голову, чтобы увидеть, какое впечатление произвели его слова на молодого артиста. — Так вот, с пиджаком на себе скотина смирилась, кепку на башке вытерпела. А вот сапоги... Бог ты мой, какую нервотрепку задал: не хочет ступать в сапогах и все тут. Уж чего только не делали. И сзади толкали, и за узду тянули, и кнут по спине погулял — ни с места. Ну что ты будешь делать!.. Дуров грызет удила, сам не свой. Сказал:  «Ладно, завтра на голодное брюхо не пойдет — побежит за приманкой». Куда там! Хоть бы полшага... Дуров говорит: «Придется отказаться». А я думаю: нет, буду пробовать снова и снова, а своего добьюсь. Решил оставлять его в сапогах на ночь, чтобы, значит, привык. И представьте — пошел, — Мишель самодовольно хмыкнул, — как миленький пошел.

Начинающему дрессировщику, разумеется, интересно: каким же образом удалось заставить упрямца смириться с сапогами?

  В том-то и дело, что не заставляли. Сам пошел.

  Как так «сам»?

— А очень просто. В один прекрасный день гляжу, глазам не верю — потопал. — Физиономия Мишеля засияла довольством, он пошевелил ноздрями, точь-в-точь как кролик и сказал:

  Вам, безусловно, интересно узнать, почему ишак наконец-то пошел. Не будете, молодой человек, скупиться, многое узнаете от Суходольского.

Алексею неприятно назойливое напоминание о спиртном, он поморщился.

  За мной не пропадет... Так что же все-таки заставило ослика пойти?

Мишель откашлялся в кулак.

  Смотрите, что получилось. Это даже вообразить невозможно. Все вышло само собой: у сапог отвалились подметки. Копыта ощутили землю. И осел спокойно зашагал. А еще был случай похлеще того, — без перехода продолжал завхоз. Он вложил в руку Серго веревку на шее Данета, а сам уселся на барьер нога на ногу. — В одна тысяча девятьсот шестнадцатом году работали мы в цирке Сура, только не старика Вильгельма, а его сына — Альберта. Было это в Муроме. Город, скажу вам, древнейший, весь в зелени, стоит на Оке-реке. Между прочим, отсюда вышел былинный богатырь Илья Муромец. Слыхали небось...

Как ни охоч клоун до занятых историй, но на этот раз он возмутился: опять репетиция сорвалась. Дело стоит, а он только и знает, что лясы точить. Алеша видит — через артистический проход к себе в гардеробную одна за другой пропархали пташки из танцевального ансамбля; у каждой чемоданчик в руке. Некоторые в придачу к приветливой улыбке помахали игриво ему ручкой... Сейчас переоденутся и выйдут разминаться, а это значит — освобождай манеж. Он бросил на болтуна испепеляющий взгляд, который, впрочем, остался незамеченным. Суходольский был занят собственной персоной, высыпав себе в ладошку из флакона какие-то мелкие белые шарики, он мигом заглотнул их жабьим ртом. Лицо его сияло самодовольством; он уперся расставленными руками о барьер, картинно откинул корпус назад и вновь завертел свою шарманку: стал описывать номер какой-то Марии Вольт, с которой встретился в цирке Байдони.

  Вы себе представить не можете, что это был за номер. Мария Вольт была женщина-уникум. Через нее пропускали ток такого напряжения, что зрители подходили и прикуривали от нее папиросы... Между прочим, — добавил он с похотливой ухмылкой, — у меня был роман с этой дамой...

На манеже появилась первая группка танцорок; на них были самого разнообразного цвета тренировочные трико. У одних талии укрыты шерстяными платками или шарфами, на ногах других шерстяные же наколенники. Однако столь живописный вид нисколько не портил стройных девичьих фигур. Цирковые Терпсихоры принялись деловито за разминку.

В проходе показался их руководитель. По всегдашнему элегантен, подтянут, густые темно-русые волосы аккуратно причесаны.

Алеша с унылым видом повел Данета на конюшню. Когда он поравнялся с Тугановым, тот спросил участливо: «Ну, как?» В ответ клоун скорчил кислую гримасу.

 

33

Дрессированных животных странствующие артисты демонстрировали еще в далекие времена Древнего Рима.

Но нас интересует лишь комическая дрессировка, способная смешить и вызывать улыбки. А такая восходит к искусству веселых лицедеев —скоморохов, первых на Руси профессиональных комедиантов.

Скоморохи бродили от поселения к поселению, развлекая людей песнями, пляской, игрой на дудках-сопелях. Среди рассказчиков-балагуров, среди акробатов, звукоподражателей выделялись скоморохи, которые водили дрессированных медведей. Косолапые комедианты танцевали, боролись с хозяином, веселили народ своим штукарством.

— А теперь, Михаил Иваныч, — говорил поводырь, — покажи-ка как ходят старухи.

Топтыгин, забавно выгнув спину, опустив голову и лапы, шаркая короткими ногами, уныло плелся по игровой площадке под хохот собравшихся.

— А как ходят здешние молодицы?.. - Ну до чего же комично выпячивал мишка грудь, покачивал плечами и этак кокетливо прохаживался по кругу.

Медведи пародийно, а часто и сатирически, едко изображали барина, священника, местного пьянчугу. Не забудем, что при этом скоморох-поводырь сопровождал каждое действие своего подопечного острым словцом, к месту сказанной шуткой, что и сообщало его выступлению особую привлекательность.

Медвежья комедия считалась в те времена самым потешным зрелищем.

Много позднее комическая дрессировка прослеживается в представлениях конных штукмейстеров, как их тогда называли. Они переезжали из одного европейского города в другой, арендовали какой-нибудь пустырь, огораживали его и внутри этого прообраза цирка давали конное ристалище. А чтобы программа была разнообразнее, чтобы скрасить ее весельем, включали в свой состав комика-мима. В перерывах между номерами мим разыгрывал короткие пантомимические сценки, не произнося ни слова. Но главной его обязанностью было комическое изображение неумелого наездника. Для этого держали специально обученную лошадь (иногда мула), которая сбрасывала горе-седока, вставала на дыбы, пятилась задом, застывала, не двигаясь с места, когда ее отчаянно погоняли...

Комик обязан был обладать хорошей наезднической и акробатической подготовкой, ведь по ходу своего выступления он много раз сваливался со строптивого коня, говоря по-цирковому, делал искусные каскады. В скобках замечу, что «неумелый наездник» породил впоследствии конную клоунаду, которая широко распространилась во всех цирках.

В шестидесятые годы 19-го столетия некоторые клоуны стали включать в свои номера дрессированных животных, главным образом домашних: петухов, гусей, собак, и гораздо чаще свиней, один вид которых авансом вызывал улыбки.

Но эти выступления носили всего лишь фрагментарный характер.

Профессия клоуна-дрессировщика в чистом виде, уже как обособленная разновидность искусства клоунады, появилась в 1870 году. Первыми клоунами-дрессировщиками были итальянские артисты Меллило и Джузеппе Пинта. Меллило показывал дрессированных собак, мастерски преобразованных опытным бутафором в крохотных лошадок. Пинта же выступал с ослами.

Несколько позднее громкое имя приобрел датский клоун Хенрик Торвальдсен. Он выступал с мелкими грызунами: мышами, крысами, белками, бурундучками, хомячками. Хенрик появлялся на манеже в длинном пальто и шляпе. Здоровался с публикой, а затем по его свистку из всех карманов — а их на пальто у клоуна было не менее двадцати — высовывались острые мордочки зверьков, сверкая черными бусинками глаз.

Четвероногие артисты взбирались гуськом по его ноге до плеч и кружили хороводом вокруг его шеи, образовав что-то вроде живого жабо, балансировали на тонкой планке меж двумя спинками стульев, ходили на задних ногах, танцевали; белки прыгали на большое расстояние с одной спинки стула на другую. Все действия своих подопечных клоун сопровождал шутливыми репликами. Под конец, по его свистку все зверьки до едина мгновенно разбегались по своим местам — в карманы хозяина.

На арене русского цирка прославились в качестве клоунов-дрессировщиков братья Дуровы, у которых было много последователей, среди них самые видные — Иван Мельников, Иван Козлов, Лаврентий Селяхин (Лавров), Сергей Кристов, Матвей Бекетов.

В наши дни эта прекрасная разновидность искусства клоунады, к сожалению, не получила развития.

 

34

Перед началом вечернего представления Алеша встретился с Тугановым и посетовал, что «этот чертов болтун»

совсем заговорил его. Один треп, а дела никакого.

  Ну так я же предупреждал.

  Послушай, Боб, он сказал: «я встаю рано и пока в манеже никого, сам мог бы позаниматься с ишаком». Как думаешь?

Балетмейстер нагнулся, стряхнул с брюк опилки и сказал:

— Попробуй. Может это и в самом деле выход из положения.

На следующее утро, еще у входной двери в цирк, Сергеев услышал истошный ослиный рев и грубую брань. Он узнал хриплый бас Мишеля и ускорил шаги. От увиденного кровь ударила ему в голову: изрыгая ругательства, злыдень остервенело лупцевал палкой отчаянно ревущего Данета. Алексей было ринулся, чтобы вырвать жертву из рук истязателя и врезать ему что есть силы в его мерзкую рожу. Но кто-то сильно обхватил его сзади. Это был Боб: «Не горячись».

И тут перед их взором произошло нечто поразительное: ослик резко повернулся к мучителю задом и лягнул его в пах. Живодер взвыл, схватился за ушибленное место, согнулся, судорожно стеная. Потом неожиданно выпрямился, мстительно занес ногу, ударить обидчика, но вдруг зашатался и в корчах рухнул на опилки.

Не сговариваясь, приятели бросились к пострадавшему, подняли его, усадили на барьер.

Серго направился к ишаку, намереваясь отвести его в стойло. Но не тут-то было: животное затравленно шарахнулось от него; перепуганный Данет никак не давался в руки, он мелко дрожал и тревожно озирался.

  Ну что ты, дурачок, разве я когда обижал тебя, — ласково утешал он своего питомца. — Не бойся... не бойся, мой хороший, больше не позволю избивать тебя... Буду сам заниматься с тобой... Только сам...

Приговаривая подобным образом и медленно продвигаясь к ослику, он наконец-то добрался до веревки на шее Данета и отвел его на конюшню.

— Случись такое в средневековье, где-нибудь в Европе, его непременно бы судили.

  Мишеля?

  Нет, братец, не Мишеля, а твоего осла. - Да-а?..

— Не делай удивленного лица. С этим тогда строго было. Если какое-нибудь животное причинило человеку урон, допустим нанесло травму, вроде как сейчас Мишелю, то это животное предавали суду. Да, да... суду. Судопроизводство происходило по всем правилам. Был, представь себе, настоящий судья, был общественный обвинитель, были заседатели. Обвиняемому назначали адвоката...

Алексей недоуменно моргал, уставясь на друга.

  Ну надо же!

  Вот таким-то образом, — озорновато улыбнулся Туганов. — Я прикидываю: какой приговор мог бы вынести тогдашний суд твоему... как его там?

  Данет.

— Твоему Данету?... Скорей всего постановили бы истцу, в данном случае товарищу Суходольскому, точно таким же манером лягнуть в мошонку товарища осла...

Такой оборот дела показался острочувствующему юмор клоуну до того комичным, что он прыснул смехом и смущенно зажал рот ладошкой.

Туганову передалось веселое настроение приятеля. В том же шутливом тоне он продолжал:

  Ну, а если бы в ту пору животное, не дай бог, убило человека — крышка! Наверняка его бы повесили на кривом дереве, как было заведено. В исторических архивах сохранилось множество свидетельств о судах подобного рода.

После того случая прошло дней двенадцать. Занятия с Данетом происходили только в присутствии самого Сергеева. По совету старшего друга Алеша все забрал в свои руки, с Мишелем держался официально. Поставил ему жесткие условия: во время репетиции никаких посторонних разговоров, только по делу.

Суходольскому это, конечно, не по нутру, но приходится подчиняться. Тем более, что Вощакин при встрече заметил в порицающем тоне: «Что там у вас с коверным!» И добавил, строго глядя: «Смотрите у меня... Чтобы этого больше не было!» Уязвленное самолюбие коробило Мишеля. Он ворчал себе под нос: изволь подчиняться мальчишке... А как не подчиниться, когда за его спиной этот балерун, а он с директором «водой не разольешь...» Черт знает что, даешь огольцу хорошие трюки, проверенные временем, так нет, рыло воротит. Все требует чего-то... этакого... Чего никто не делал. У, шут гороховый!..

 

35

В то утро Алексей, как обычно, репетировал на манеже очередную сценку с осликом. Неожиданно в боковом проходе он увидел директора цирка. Вощакин подошел к барьеру, вид у него был спокойный, непроницаемый.

— Заканчивайте, товарищ Сергеев, — сказал он тоном, не допускающим возражения. Увидев, что слова его привели в замешательство простодушного малого, поспешил пояснить:

  Вас вызывают в Республиканское управление по делам искусств... К председателю. Ступайте, приведите себя в порядок... Да не мешкайте.

— Зачем вызывают? — спросил Алеша, сдерживая волнение; выглядел он совершенно растерянным.

Вощакин пожал плечами:

  Не в курсе... Там узнаете.

«На кой леший я им понадобился?» — беспокойно гадал коверный клоун, шагая по улице. На душе было тревожно, угнетал ноющий страх перед неизвестностью...

Это у него с детства. Еще малышом очень боялся темноты и собак. Повзрослев, отчаянно робел перед встречей с начальством. И теперь всякое посещение кабинетов руководства вселяло малодушный страх.

Чтобы хоть немного оттянуть остро волнующее свидание, он остановился перед свежей цирковой афишей; она была датирована 26 февраля 1936 года. Неторопливо прочитав ее всю, Алексей задержал свой взор на словах: «Весь вечер у ковра популярный клоун Серго. Новые комические сценки».

Зябкий от природы, он почувствовал, как ветряная сырая изморозь прохватила все его тело водянистым холодом; он съежился, втянул голову в воротник. Нет, на месте стоять еще холоднее, хочешь не хочешь, а идти надо. С каждым шагом, приближающим его к Управлению, он чувствовал себя все более и более беззащитным. Неожиданно ему вспомнился Пешков Олеша, как звала его любимая бабушка, он тоже робел перед своим хозяином, у которого служил «в людях».

«Зачем же все-таки я им понадобился? — терзался Серго колючим вопросом. — Может быть какой-то важной шишке не понравилась моя реприза? » Он стал перебирать в уме свои номера, выискивая, какой из них мог вызвать недовольство? Разыгравшееся воображение рисовало страшные картины: его снимают с программы и требуют, чтобы в двадцать четыре часа покинул город. Что тогда делать? Контракта нет, денег кот наплакал. Куда деваться?..

И тут опять, как уже бывало, и как будет еще не раз, накатило глухое недовольство собой. И все, что он исполнял на манеже, казалось теперь мелким, пустым, незначительным. Подумалось о своей работе: «Черт подери! Каким несерьезным делом занимаюсь. Никудышный я человек...».

Чувство тягостного беспокойства еще более возросло перед массивными дверями приемной председателя. Не решаясь войти, визитер угрюмо топтался у стены напротив, опасливо косясь на зловещий вход, за которым скрывалась какая-то неведомая беда. Время шло, а ему никак не удавалось отделаться от ощущения потерянности. Каждая клеточка его существа была пропитана волнением и страхом.

Наконец, подавив натужным усилием воли робость, — э, была не была — он при добром содействии секретарши, очутился в просторном начальственном кабинете. Ноги подкашивались, внутри все облилось холодом, дыхание остановилось, в глазах напряжение, как у гимнаста перед рискованным трюком.

 — Присаживайтесь, товарищ Серго, — пригласил хозяин кабинета, вальяжный мужчина узбекской внешности.

Их взгляды встретились.

Чуткое Алешине ухо уловило в этих словах приветливую интонацию. И волнение несколько улеглось.

  Как ваша самочувственность? — спросил председатель, обаятельно улыбаясь. Руки его спокойно лежали на огромном столе, подобно рукам Иисуса на картине Леонардо да Винчи «Тайная вечеря».

Неожиданно зазвонил один из трех телефонных аппаратов. Предводитель республиканской культуры послушал, что говорили, и коротко отрезал: «Нет, в четыре!..» И положил трубку. Суровое выражение его лица вновь сменилось на любезное.

— Ну, как дела? Как работается? Товарищ Вощакин не обижает? —осведомился он, разглядывая свои ногти.

  Нет, не обижает.

  Ну, а как он справляется со своими обязанностями?

  Нормально.

— Так, так... А какая обстановка внутри цирка? Может, кто мешает творческому росту?..

Информация о внутренней обстановке в одном из объектов, находящихся в его ведении, — пища для оргвыводов любого партийного босса. Тут ухо его настораживается, и он подобно охотничьей легавой «делает стойку». Но на этот раз впустую. На вопрос о внутренней обстановке гость промямлил:

  Все вроде нормально.

Опытный чиновник, похоже, понял: проку от этого не жди. Пора переходить к делу.

— Я пригласил вас, товарищ Серго, вот по какому вопросу. Послезавтра, двадцать восьмого февраля, состоится торжественное открытие Дома ученых. Республиканское управление по делам искусств просит вас, уважаемый товарищ Серго, принять участие в гала-концерте. В нем будут заняты лучшие художественные силы. — Председатель сложил руки на груди и выжидательно глядел на гостя.

Алексей заколебался. К нему еще ни разу не обращались с таким предложением.

— Вас что-то смущает? — посетитель перехватил изучающий взгляд хозяина кабинета.

— Нет, не смущает.

— Ну, что ж, я рад вашему согласию, — он достал из папки пригласительный билет и вручил артисту. — О своем выступлении договоритесь с устроителями концерта.

Возвращался Сергеев в приподнятом настроении. Так просто разрядилась тяготившая его напряженность. Впервые он встречался с руководителем столь высокого ранга. Это слегка кружило ему голову.

Первый, кто повстречался ему в цирке, был Туганов, он вопрошающе уставился на приятеля своими крупными, горячими глазами.

  Ну, как? Рассказывай... Судя по веселой роже, все вроде обошлось... А я, сказать по правде, боялся, что тебе там учинят аутодафе...

  Чего, чего учинят? Борис отмахнулся рукой.

— Неважно... Послушай лучше, как хлестко остряки перефразировали название «Комитет по делам искусств». Переставили всего одну букву и получилась уничтожающая насмешка... — На холеном лице балетмейстера заиграла ироническая улыбка; он произнес с комической интонацией: «Комитет поделом искусству...».

«Ну надо же!.. Как остроумно сказано, — молча восхитился клоун, смачно цокнув языком. — Как бритвой полоснул».

И тут он увидел, как на лицо Туганова набежала тень тревоги; меж густых бровей пролегла глубокая складка. Борис сказал предостерегающе:

— Боже тебя упаси сболтнуть где-нибудь эту хохму. Сразу же обоих за шкирку, — он сжал пальцами плечо приятеля. — Слышь — никому!.. — Балетмейстер испытывающе впился в голубые Алешины глаза. — Ладно... Верю, что не проболтаешься... Давай, рассказывай — как там было?

Описав разговор с председателем Управления, Серго заключил с ухмылкой:

  Странный все-таки он человек.

  Чем странный?

— С виду в нем вроде есть что-то симпатичное, улыбка привлекательная, а так... в общем видно, что напускает на себя солидность... — Серго комично надул щеки. — Нет, что ни говори — странный... — он посмотрел на друга в упор. — Ни с того, ни с сего спросил: не увлекаюсь ли я бильярдом?

Туганов смешливо хмыкнул:

— Так и спросил?

— Ну да, а что?

— Сам он, видишь ли, бильярдист. Да только неважнецкий. А сыграть любит... Я давал ему фору, — самодовольная улыбка искривила Борисовы губы. — Забавная получилась история... Нет, об этом надо рассказать подробнее. Однажды был он у нас на представлении. По окончании зашел к директору: «Тут у вас, говорят, какой-то мастак по бильярду имеется. Верно? Тогда передайте ему, что я хотел бы сыграть с ним. Пускай позвонит вот по этому телефону...»

Приятели сидели рядом на изношенном диване в пустом Красном уголке. Боб продолжал:

  Короче говоря, выиграл он у меня партию... Видел бы, какое высокомерие было в тот момент на его физии, куда там!... И вот представь: моет он под краном руки и говорит этак разочарованно: «Ну вот, а болтали: виртуоз... экстра-класс. Первый кий Ташкента...». Слышь, слышь, — Туганов постукал своим коленом по колену Алеши. — Куда загнул. А?..

Алексей искоса взглянул на хорошо выделанную голову собеседника, на его быстрые, искрящиеся глаза. Рассказывал Боб так увлеченно, что наделенный пылким воображением артист живо представил себе прокуренную биллиардную, большие лампы над столом, болельщиков, обступивших сражающихся и шары, влетающие в лузы.

— Задели меня его слова за живое. Знали бы, говорю, каких усилий стоило мне проиграть вам... У него аж челюсть отвисла. «Как? Значит вы нарочно поддались? Да-а-а, товарищ Туганов, вот уж не ожидал... Ну, а если всерьез? Забудем о моей должности». А я ему: «Ну если всерьез, то даю вам фору».— «Какую же?» «Пятнадцать очков». Слыхал?! — первый кий Ташкента заговорщицки опять постукал коленкой по коленке друга.— Скажи, а?!... Ну, и, понятное дело, с треском обставил его.

Рассказ о человеке, с которым он встречался какой-нибудь час назад, был особо интересен молодому клоуну. Много лет спустя он будет с теплотой вспоминать председателя Управления по делам искусств. И хотя фамилия его не запомнилась, образ не выветрился из благодарной памяти циркового скитальца. Ведь человек, который после того успешного выступления клоуна на открытии Дома ученых, фактически ввел его «в обойму». По его указанию Серго стали включать во многие так называемые правительственные концерты. Выезжал он как участник большой концертной бригады на праздничное открытие Буджарской гидростанции, а чуть позднее — в Нукус, столицу Кара-Калпакии. Там проходили торжества по случаю вхождения этой автономной республики в состав Узбекской ССР.

«Сперва было несподручно работать на сцене, — рассказывал Алексей. — А потом, ничего, приспособился... Там я перевидал все Узбекское правительство. Видели, конечно, и они меня. Боб в шутку стал называть меня «правительственным артистом».

 

36

Во время одной из очередных встреч Заставников рассказал Алеше об интересном номере американского клоуна со слоном.

Серго спросил:

  С живым?

— Конечно с живым, прекрасно выдрессированным.

— А где вы его видели? — полюбопытствовал коверный.

— Сам-то я не видел. Отчим рассказал. Между прочим, память у него исключительная. Вместе с этим клоуном он работал в одной программе парижского цирка Медрано. Передаю с его слов. Там все заключалось, как я понял, в том, что слон-шалун подтрунивал над своим хозяином. Ну вот, к примеру сказать, взял да и сдернул с его головы шляпу. А шляпой своей, как говорил отчим, клоун ужасно дорожил, то и дело чистил ее щеткой, сдувал пылинки. Ну, и вот значит, сдернул и стал этаким манером размахивать хоботом из стороны в сторону. А клоун, естественно, бегал за ней, высуня язык, пытался схватить, да куда там... А дальше, значит, было так: клоун устал. Присел отдохнуть и подумать — как отобрать у озорника дорогую для него вещь? А что слон? А слон, понимаете ли, сам сунул ему шляпу под нос — на, бери! Клоун цап!.. Да не тут-то было. Шляпа взлетела вверх. Дотянешься — возьмешь. Но тянись, не тянись, подпрыгивай, не подпрыгивай, а на такой высоте только жираф, может, и достал бы. Или пожарник. Ба! Ну, конечно же, пожарная лестница. Притащил лестницу, прислонил к слоновьей туше. Полез. Уже немного осталось, вот-вот и шляпа его. А слон-то, бедовая голова, возьми да и отойди. Ну, клоун, понятное дело, вместе с лестницей бац на спину...

Слон, хоть и большой проказник, а пожалел незадачливого клоунишку. Бережно поднял беднягу хоботом, сдул струей воздуха опилки с одежды, одернул пиджак, надел ему на голову шляпу, посадил себе на хобот и увез за кулисы.

«Вот как надо заканчивать номера» — сказал себе Алексей. После он долго размышлял над очаровавшим его номером, над логикой развития клоунской сценки с дрессированными животными. Да, весьма, весьма поучительно! Образчик того, как следует выстраивать клоунады с учеными осликами.

 

37

Серго знал, чего хочет. Он много размышлял над тем, чему обучать ослика, каких действий от него добиваться. Нет, нет, никаких традиционных трюков, так называемого классического репертуара — всякие там «вальсе», «пируэты», «монты» — все это не для него. Алеша считал: животному в руках клоуна надлежит совершать на манеже только такие действия, какие будут выглядеть смешными. У зрителей должно складываться впечатление, будто четвероногие артисты все проделывают по собственной воле. Подобного рода как бы произвольные действия животных он видел у некоторых дрессировщиков, с которыми встречался то в одном, то в другом цирках. В номере Эклер, например, Алеше очень нравился один фрагмент: медведь никак не решался перепрыгнуть через веревку — уж больно высоко, на медвежий взгляд, держали ее за концы Эклер и его юная дочка. Мишка, казалось, понимал — такое препятствие ему не взять. Он долго топтался на месте, не решаясь прыгнуть, а потом вдруг лапой этак надавил на веревку, дескать, любезные хозяева, опустите веревочку малость пониже — вот так. И под веселые улыбки публики «брал барьер». После этого, горделиво выпятив грудь и забавно покачивая плечами, потопал к своей тумбе. Вот такими и должны быть трюки у клоуна-дрессировщика. И никак не иначе.

Поведение животных, полагал он, должно быть как бы осмысленным, то есть, чтобы они подобно людям хитрили, проявляли упрямство, изворачивались, плутовали. Что еще? Попадали впросак, трусили, гордились собой, как эклеров-ский медведь, словом, действовали как бы вполне разумно.

Несмотря на бесконечные споры с Мишелем, коверный получил от него полезный урок: познал как обучать животное апортировке. Что такое апортировка, Серго знал и прежде — это, когда лошадь ли, собака ли, осел ли обучены брать по команде в рот любой предмет и подавать его в руки хозяину. Но то, что апортировка — ключ к секретам дрессировки, понял лишь теперь.

Репетиции шли через пень-колоду, с бесконечными препирательствами: Мишель просто не мог без болтовни. Но еще больше огорчало клоуна, что обучение Данета продвигалось из рук вон плохо. Сколько ни бились, тот не постиг ни одного упражнения. Суходольский, досадливо цокая языком, повторял: «Э-э, старому хрычу эта наука не по ноздре...».

Единственное, что у ишака получилось, да и то, можно сказать, непроизвольно — это гоняться за Серго. Выглядело это, по свидетельству очевидцев, весьма комично, вызывало много смеха. Ишак, преследуя улепетывающего в страхе клоуна, мотал головой и норовил ухватить оскаленными зубами его за пиджак... Коверный оглядывался на преследователя вытаращенными глазами и во все горло вопил по-узбекски: «Уберите этого шайтана!..».

Борис посоветовал отдать кому-нибудь старого ишака.

  Чего зря кормить дармоеда. Серго ответил, нахмурясь:

  Никакой он не дармоед, он работает — выходит на репризу.

Хотя, если начистоту, то ему и самому не раз приходила в голову мысль заменить неспособного ученика.

  Верно говорит товарищ Туганов, — поддакнул Мишель, — от этой старой перечницы все равно толку не будет. Дуров, скажу вам, придавал большое значение отбору даровитых особей. Он говорил: «Таланту — пирог, бездарность — за порог».

— Я же вижу, — сказал Борис, — ты готов избавиться, готов, да не можешь решиться, как буриданов осел.

Алеша свернулся ежом в клубок, ощетинился колючками и буркнул сердито:

— Не знаю я никакого Буриданова.

— Не Буриданов, милок, а Буридан, — натянуто улыбнулся балетмейстер, — Жан Буридан, французский философ. Он прославился тем, что привел в пример осла, который, стоя на равном расстоянии от двух одинаковых охапок сена, никак не мог решить — с какой охапки начать. Так и сдох от голода. С тех пор о человеке, который не может на что-то решиться, говорят — буриданов осел. — Благодушный взгляд Бориса вдруг стал беспокойно-недоуменным. —Чего это ты надулся, как мышь на крупу. Я не сказал ничего обидного. Просто небольшой жизненный урок.

Что ж, урок так урок. Урокам Алеша всегда рад. Еще один урок в те же дни преподала ему жизнь: Во-первых, не пытайся дрессировать старых животных, и во-вторых, отбирай способных учеников, прислушайся к словам Мишеля: «Из трех особей, — говорил он, — употребить в дело удается лишь одну».

 

38

Со дня на день Серго собирался съездить на базар в Старый город, присмотреть молоденького ишачишку, с кем-нибудь из людей, знающих в этом деле толк. Лучше бы, конечно, одним махом купить три головы, памятуя об отборе.

Как-то раз, во время утреннего занятия на скрипке, в Красный уголок вбежала запыхавшаяся девчонка, двенадцатилетняя дочь Ходжаева. Сверкая смолисто-черными глазенками, она выпалила:

— Дядя Серго, папа тебя зовет.

Чего ему от меня нужно? Гадал Алеша, шагая рядом с Лолой, девчуркой бойкой и рассудительной. С ее отцом Мухамедом Ходжаевым он познакомился еще в первые дни пребывания в Ташкенте. В молодости Мухамед поработал клоуном и потому считал, что он и Серго — одного поля ягода. Часто — и, видимо, с удовольствием — затевал разговоры о клоунской работе. Себя Ходжаев считал человеком наторелым в этой области и был о собственной персоне, как о смехотворе, высокого мнения. К молодому коверному поначалу относился заносчиво, но под влиянием хвалебных отзывов в адрес новоприбывшего клоуна признал его и, более того, почел за долг взять юнца под свое крыло.

Зачем же я ему все-таки нужен? Может опять попросит в долг? Но в таком случае, почему во дворе? Неужели снова будет навязывать репризы, какие когда-то исполнял сам? Или опять станет передавать содержание сценок, какие разыгрывал Фернандо — любимый клоун эмира бухарского? Да нет, навряд ли. По этому поводу Мухамед обычно вваливается ко мне в подпитии. Тогда на кой ляд я ему понадобился?...

Мухамед стоял посреди двора, держа за узду мышастого ишака, ростом чуть поменьше Данета. Особую привлекательность ослику придавала светлая шерстка на морде, ближе к розоватому носу.

  Возьми. — Сказал дрессировщик, вложив в руку Алексею повидавший виды ремень узды. — Нашел в арапорт. Ходил туда-сюда — нет хозяин... Он — барышня. Барышня лучше дрессировать. Молодой, спокойный. Будешь довольна... — Одной рукой Мухамед обнял дочку, а другой похлопал найденыша по холке. — Бухарская порода, самый лучший на всей Средней Азии... — Полный собственного достоинства даритель добавил, что ишаки нетребовательны к пище. — Какой дал, такой съел...

Свободного стойла на конюшне не оказалось и Алексей привязал ослицу к опорному столбу у дальней стены.

  Какое имя хочешь дать? — Спросил Наби Рахимов, он оказался свидетелем сцены дарения.

  Не знаю. Хотел назвать Найденыш, но получается длинно.

  И произносить трудно.

Позднее Алексей надумал дать ослице кличку Ара. Почему Ара? Да потому, что Ходжаев подобрал ее, как он выразился, в «арапорту». От «арапорта» и образовалось короткое — Ара.

С первых же занятий Ара проявила удивительную понятливость, она быстро схватывала любые задания; учеба давалась ей необыкновенно легко. Репетировать с ней было одно удовольствие. Казалось, что и самой ей обучение в охотку.

По временам Ходжаев оставался после своей конной репетиции поглядеть — насколько продвинулось обучение подаренной им ишачихи; с живой заинтересованностью наблюдал, как Мишель при помощи Серго добивался от Ары исполнения действий, какие были незнакомы ему, ибо выходили из набора традиционных трюков. Конный дрессировщик не скупился на советы. К неудовольствию бывшего помощника Дурова велел, чтобы ласковей разговаривал «с ишак», чтобы одобряюще похлопывал по холке. «Теперь почеши за ухом... Еще, еще почеши». По словам Мухамеда, он, Серго, должен разговаривать с ишаком нежным голосом, как с любимой барышней. И еще один совет: следить за расположением духа ученицы. Он, Ходжаев, например, очень внимательно наблюдает, в каком настроении явился на репетицию каждый участник номера. Бывает, что лошади нездоровится, бывает, что она не выспалась или видела тревожный сон, ты все это должен учитывать при распределении нагрузки. «Полезное указание, — мысленно сказал себе Алеша, — а я об этом как-то не задумывался».

— А что будешь делать, когда лошадь перестала подчиняться тебе? — Спросил Мухамед. — Капрыз. Понял, да?

Клоун растерянно улыбался. Ответа у него не было.

Ходжаев пояснил, ссылаясь на собственный опыт, что упрямство животного могло быть вызвано обидой за наказание.

Мишель оживился:

  Точно, точно, среди живности встречаются обидчивые особи. И у них бывает, как у нас, плохое настроение.

Разговор о капризах лошадей занимает Ходжаева. Хуже всего, как считает он, когда упрямство проявилось во время представления.

  Ну да, — подхватил Суходольский, — животина — хитрюга. Животина знает: при публике ее не накажут. Вот и вытворяет.

  Она хитрый, — не сдавался Мухамед, — а я сто раз хитрый..., — произнося это, дрессировщик внушающе постукивал пальцем по макуше Ары, словно вдалбливая свои доводы в голову ей. Лукаво улыбаясь, он сказал, что один раз все-таки решился, несмотря на полный цирк, крепко врезал упрямцу. «И — все. Капрыз больше нет».

Процедура дрессировки, точнее сказать изобретение подходов, вызывало у Алеши чувство радости. Радостью было и когда Ара после нескольких попыток наконец-то схватывала задание, понимала, что от нее требуют. Все это увлекало, делало репетицию захватывающе интересной.

 

39

Одним из первых номеров, подготовленных с Арой, был танец танго. Борис Александрович поставил несколько комичных па, в том числе научил приятеля особому скользящему шагу. А Тамара Ханум дала пластинку с чудесным «Аргентинским танго», которое один из музыкантов удачно аранжировал для исполнения составом местного оркестра.

Партнерша клоуна в короткой оранжевой юбчонке, с пышным розовым бантом на голове в ответ на приглашение кавалера — церемонный поклон — поднималась на задние ноги, а передние опускала ему на плечи и в ритме мелодии потешно переставляла ноги. С последним аккордом музыки оба танцора кланялись публике; Ара при этом опускалась на передние подогнутые ноги и низко склоняла голову.

Успех номера превзошел все ожидания. Иногда приходилось даже бисировать.

Как-то раз после выступления, когда Алеша вел Ару на конюшню, Туганов придержал его, ласково похлопал умницу по ворсистой шее и сказал:

— Глядел я на нее в манеже и думал: какая живость в глазах, казалось вот-вот заговорит человеческим голосом, как ослица библейского пророка Валаама.

Еще во время занятий с Арой Алеша увлеченно искал сюжет для следующей интермедии. У него уже вошло в привычку, сочиняя очередную миниатюру, держать перед своим мысленным взором публику, заполнившую цирк; решающее значение для него имел смех зрительного зала. Впрочем, стремление клоуна смешить столь же естественно, как для огородника собрать урожай, для приказчика — продать, для снайпера — попасть в цель.

Необходимость часто менять репертуар приучает его трудиться, по выражению исследователя юмора Жана Поля, «в поте мозга своего».

Придумать комическую сценку с участием животного, по мнению Сергеева, гораздо труднее, чем обычную. Ведь для него это было делом новым. И во-вторых, требовались такие трюки, какие способны вызвать смех, притом — и это главное — чтобы эти трюки животное могло выполнить.

В голове клоуна сложился сюжет сценки, которую он назвал «Стул».

— Мысль пришла мне в голову на базаре, — рассказал Алексей. — Я увидел ишака, который носом передвигал на земле из стороны в сторону мешок, набитый сеном, пытался полакомиться. Ага, сказал я себе, на этом можно что-то построить. Вот только бы придумать, что именно? Стал перебирать в уме одно, другое, третье — все не то, не то... И вдруг взгляд упал на стул — вот оно! Ну, конечно же, Ара должна переворачивать стул. По ходу репетиций сценка обрастала непредусмотренными замыслом деталями-находками. Одно приходило в голову ему самому, другое подсказывала умница Ара, иной раз такое, что шевели мозгами хоть год, лучше не придумаешь.

Постепенно выстроилась вся интермедия.

Вот как она шла на публике. Я въезжал в манеж верхом на ослике с развернутой газетой в руках. Я был так поглощен чтением, что сойдя на землю, смешно наткнулся на барьер... Придя в себя, стал озираться — где это я очутился? Поискал глазами на что бы сесть? Увидел стул, небрежно брошенный кем-то и лежавший на боку. Сказал ослику по-узбекски: «Эй, приятель, принеси-ка хозяину стул!»... И снова уткнулся в газету. Тем временем Ара сама по себе принялась перекатывать носом стул до тех пор, пока не поставила его на четыре ножки, после чего, подхватив зубами за спинку, поднесла его ко мне... Не было случая, чтобы в этом месте не раздались аплодисменты.

Концовка? Концовка была простая. Шпрех ругал меня: «Что это вы тут расселись! А ну, марш на конюшню!..» И я, все также погруженный в чтение, удалялся за кулисы строевым шагом под марш в оркестре вместе со стулом, который прилип к моему заду.

Следом Серго подготовил еще одну комическую сценку «Упрямый осел», для которой придумал множество комических деталей.

Клоуну стало ясно: веселые сценки с дрессированными животными зрителям нравятся больше обычных и воспринимаются гораздо живее. Для новой миниатюры, содержание которой уже сложилось в его сознании, Алексею нужен был еще один ишак. (Данета уже не было, униформисты увели его куда-то). По его просьбе Ходжаев купил молоденькую ишачиху, которой Алеша дал имя Янгиюль — по названию городка, где она была приобретена. К великой его радости новенькая тоже оказалась способной. Чем ближе он с ней знакомился, тем больше она удивляла своей сообразительностью.

— Люди возвели напраслину на ишаков, — сказал Туганов.  Он, Рахимов и Серго сидели в цирковом буфете, потягивая зеленый чай. — Не пойму, почему людская молва сделала симпатягу ослика символом упрямства и тупости, — продолжал Борис. — А ведь на самом деле ослик умница. Взять для примера хоть твоих — Янгиюль с Арой. Да, кстати, я бы называл ее не Янгиюль, а короче — Янги и все.

В тот вечер Борис рассказал, что ослы были приручены гораздо раньше лошадей. И вот что интересно: осел был первым вьючным животным, которое использовал наш далекий предок. Ослы очень выносливы. Долгое время они оставались единственным транспортным средством.

Алеша слушал с напряженным вниманием, с живой заинтересованностью. Балетмейстер поставил на стол пустую пиалу, вытер губы платком и задался риторическим вопросом:

— А кто помогал возводить удивительнейшие египетские пирамиды? Да кто же, как не они, ослы.

Из рассказанного Тугановым клоун узнал, что ишаки редко болеют и живут дольше лошадей.

Рахимов наполнил из чайника свою пиалу и, будучи человеком сведущим, заметил, что ишак противно кричит, зато память имеет замечательную.

  И еще заметь себе, — сказал Борис, обратясь к Серго, — ишак боится холода и не переносит сырого климата.

  Да-да, не вздумай, Лёша, — предостерег Наби, устремив дегтярные глаза на приятеля, — купать ишака в реке, воды он боится, как огня.

Каждый день подготовка номера с животными хоть на шаг да продвигалась вперед. Было видно: дело клонится к успешному концу.

Новую сценку коверный наметил показать в программе открытия сезона 1937 года.

 

40

Первое представление в новом сезоне — это всегда тревожное волнение. К премьере Серго подготовил восемь свежих интермедий. Но не они заставляли его нервничать, а сценка с Арой и Янги, которой предстоит впервые выйти на публику.

Иной раз во время репетиции закрадывалось сомнение: достаточно ли подготовлен номер? Не сыроват ли еще? Впрочем, ни об одной клоунской сценке нельзя сказать, что она завершена полностью. Сценка созревает постепенно, вроде живого растения, созревает под теплыми лучами зрительской заинтересованности, питаемая улыбками и смехом, растет и развивается от выступления к выступлению.

По сюжету эта сценка сложнее предыдущих. В ней рассказывается о том, как два ишака одурачили коверного-простофилю, подобно отпетым плутам — коту Базилио и лисе Алисе, персонажам сказки «Золотой ключик», которые облапошили простодушного Буратино. К тому времени Алексей уже знал, что ловкие плутни вызывают радостно-веселый смех. А тут вдобавок плутуют «свои» животные, неотделимые от народной жизни, которых любой из зрительного зала видел с самого раннего детства на каждом шагу.

В качестве зачина к потешному действию коверный ввел оригинальный трюк, который хотя и не был смешным, зато вызывал изрядное изумление.

Инспектор манежа объявил: «Выступает популярный клоун Серго со своим ученным ишаком по имени Янги. Янги... умеет различать цвета и обладает уникальным нюхом».

— В руках у меня было пять разноцветных кругов, — рассказывал Алексей. — Я показывал их зрителям, а затем передавал униформистам. Они разбегались по всей окружности манежа и прятали их в опилках. А я тем временем отводил Янги к артистическому выходу и поворачивал мордой к форгангу. Чтобы не подглядывала. Я спрашивал у публики: «Какой цвет желаете, чтобы отыскал ишак?» С мест выкрикивали, допустим, зеленый. Янги шла по кругу. И как только заслышит мой сигнал — щелчок ногтем — начинала раскапывать копытом опилки. Брала зубами зеленый круг и подавала мне. Таким же образом она отыскивала и остальные цвета. Местного зрителя это поражало. Ведь чудеса проделывала самая что ни на есть обыденная, житейская рабочая скотинка. Ну, кто бы мог подумать!

Но отгадывание цвета — это был лишь запев, сама же песня заключалась в следующем:

Всякий раз, как только ишачок доставал из опилок заказанный круг, дрессировщик громко хвалил его, поощрительно похлопывал по холке и угощал сладкой долькой моркови, которая находилась в корзиночке с низкими бортами. Комизм ситуации заключался в том, что из этой же самой кормушки украдкой воровски лакомился другой ишак. (Эту роль прекрасно исполняла Ара). Она тихонько подкрадывалась сзади и, приловчась, жульнически уплетала морковь. Даже, когда дрессировщик-лопух перекладывал корзинку в другую руку, длинноухая плутовка ухитрялась и там слямзить порцию моркови. Ишачье мошенничество приводило публику в восторг. Нет, вы только поглядите, как ишак дурачит этого растяпу.

С каким изумлением разглядывал клоун, комически вытаращенными глазами, опустевшую кормушку. Не поверив себе, опрокинул ее вверх дном, потряс. Да, и впрямь ни крошки. А ведь только что была полна. Подозрительно обвел взглядом зрителей — может, кто из них? Резко обернулся — неужто какой-нибудь униформист-хитрец?

А далее происходило самое забавное, вызывающее раскаты веселого смеха. Клоун-губошлеп оборачивался то влево, то вправо, очумело пялясь на хохочущих, а ослик — ушлая бестия — ловко перемещался, укрываясь за спиной разини.

И вдруг кто-то толкнул клоуна сзади, да так сильно, что тот отлетел шага на три. Что за чертовщина? Оглянулся — мать честная! Да это же его собственные ишаки. Вы что, никак спятили? Хозяина взашей гнать. А те знай свое: в два лба толчок за толчком, так и угнали растяпу с манежа...

Ценность этой и других сценок с ишаками, подготовленных Серго, заключалась в том, что решены они были в комически игровой форме, наиболее удававшейся ему, и любимой. Некоторые из этих сценок поистине были клоунскими жемчужинами.

 

41

Давно уже Рахимов обещал свозить приятеля в Старый город, показать выступление народных комедиантов — кызыкчи. Но когда Алексей напомнил ему, Наби ответил извиняющимся тоном: «Немного попозднее». И пояснил, что сейчас у него начались репетиции новой пьесы.

Разговор происходил в присутствии Туганова и тот сказал:

  За чем дело стало? Поедем. Буду твоим гидом.

Еще издали, с подхода увидели друзья высоко в воздухе дарвозов, которые, возвышаясь надо всей округой, двигались по канату с длинными шестами-балансирами. Мачты канатоходцев стояли посреди базарной площади. Зрители образовали большое кольцо. Многие смотрели, стоя на арбах, на плоских крышах окрестных домишек.

Во время отдыха дарвозов публику стал забавлять кызыкчи, ради которого Серго с Бобом собственно говоря и совершили это долгое путешествие в тряском автобусе по пыльной дороге.

Друзья протиснулись поближе.

Комедианту на вид было лет пятьдесят. Алеша сразу заметил, что он косит, но это нисколько не вредило ему, напротив, придавало его бровастому, большелобому лицу какой-то забавно-плутоватый вид. Он комично подмигивал зрителям. Цирковой клоун с интересом разглядывал коллегу. Под слегка приплюснутым носом чернели усы, концы которых свешивались к уголкам улыбчивого рта. Улыбка, казалось, не сходила с его смуглой без морщин физиономии, не знающей никакого грима.

Народный комик искусно имитировал голоса домашних животных и птиц, смешно танцевал. Но главным в его выступлении были словесные шутки, какими он сопровождал свои действия, обращаясь совсем по-цирковому то к тем, что стояли у него за спиной, то к тем, что располагались с боков. Свои репризы сопровождал богатой мимикой.

  А он недурен. Как? — сказал ему на ухо Борис.

— Ага. Мне нравится. В особенности впечатлило молодого клоуна, как изобретательно манипулировал увеселитель своей черной тюбетейкой. Вот он положил ее себе на ладонь и она превратилась в пиалу, кызыкчи наполнил пиалу из воображаемого чайника и, отхлебывая, продолжал комический рассказ. Тюбетейка трансформировалась в его руках в добрый десяток различных предметов. Сложенная пополам она сделалась веером, свернутая в тугой валик — подзорной трубой, которую он направил в небо, балагуря по поводу увиденного там. Подумать только, простая тюбетейка, а сколько возможностей. А это что? Ах, да сумочка дамская. Актер извлек из нее воображаемую помаду, накрасил губы, комично передразнивая гримасы женского рта; подчернил тушью, поплевав в нее, ресницы и утрированно-кокетливой походкой, вихляя бедрами, прошелся по кругу, сопровождаемый хохотом.

Все это было на взгляд молодого комика так занимательно, так самобытно, что привело его к восторг. Лицо Туганова тоже сияло улыбкой.

Тем временем дарвозы вновь принялись демонстрировать очередную серию эквилибристических трюков. Алексей подумал, что на этом уже и конец, но ошибся. После того, как восьмилетний ученик канатоходцев обошел круг с протянутым бубном, собирая «тренгель» (так на языке бродячих артистов называется подаяние), на кругу опять появился тот же лицедей. В руках он держал медную ступку, в которой что-то лениво толок пестиком, лукаво при этом улыбаясь. Улыбками предвкушения цвели и физиономии бывалых зрителей. И вдруг предметы разбежались: в одной руке ступка, в другой — пестик.

Боб подтолкнул приятеля в бок:

  Гляди, какую скорчил хитрющую рожу. Кызыкчи, обращая взор то к пестику, то к ступе, стал

о чем-то рассказывать короткими фразами, в паузах которых собравшиеся стоном стонали от смеха, многие вытирали платком слезы.

  Понял в чем суть? — спросил Туганов, повернув к другу лицо.

Серго сообразил по тому, как двусмысленно орудовал балагур пестиком и ступкой, как подмигивал зрителям, что шутки были солеными и непристойными и касались мужского и женского начала.

Балетмейстер сказал, кивнув на смехотвора:

— Вот она пушкинская «откровенность народных страстей и вольность суждений площади...».

Из круга выскакивали молодые и пожилые люди, засовывали под тюбетейку распотешившего комедианта бумажные деньги.

Туганов ухватил подопечного за локоть и стал выбираться из толпы.

  Ну, дает, мужик. — Лицо его светилось веселым довольством. — Пошли в чайхану, угощу кое-чем, — Борис заглянул пытливо в глаза спутника, — ты кукнар пробовал?

  Нет, а что это такое? Боб загадочно улыбнулся:

  Узнаешь.

Туганов был известен здесь. Серго это сразу же понял по тому, как его встретили.

— Пойди, Лёсик, вон за тот столик. Я быстро, — наказал он и решительно направился во внутреннее служебное помещение.

Как сказал, Боб? Кукнар... Что за штуковина такая? Уж не спиртное ли? Тогда увольте, удовольствие не для него...

Но вот появился наставник, держа в руках по пиале. В них до половины была налита какая-то густая жидкость коричневатого цвета.

— Я купил тебе наслаждение. Пей маленькими глотками.... Смакуй... Ну, что чувствуешь?...

Алеша пожал плечами. Зелье было странного, незнакомого вкуса.

— Подожди малость, подожди... Балетмейстер отпивал снадобье, отстраняя и вновь поднося к губам пиалу, при этом он выжидающе поглядывал на милого ему тихоню. Допив до дна, он отодвинул свою посудинку на край стола и, скрестив руки на груди, произнес интригующим тоном:

  А знаешь, братец Лёсик, мы с тобой сегодня два раба, которые оказались на свободе. Смакуй голубчик, смакуй.

*Кукнар — наркотическое средство, приготовляемое из сухих коробочек мака.

Серго недоуменно уставился на друга. При чем тут рабы?... Непостижимый человек: никогда не поймешь — всерьез или шутки шутит...

— Тебе, конечно, известно, — шельмовато прищурился магистр танца, — что в Древнем Риме буйно праздновались Сатурналии и тамошние рабы получали в это время полную свободу... Но только, —Боб горестно покачал головой, — всего на один день. Рабы товарища Вощакина нынче тоже упиваются, — это слово он выделил интонационно и жестом, ткнув пальцем в сторону опорожненной пиалы, — суверенной независимостью. Так, да?

Боб странно ухмылялся, в глазах у него Алексей увидел лихорадочный блеск. И сам он почувствовал себя не в своей тарелке; учащенно забилось сердце. Перед затуманившимся взором проплывали разноцветные круги, заложило уши; он испытывал какое-то чрезвычайно приятное ощущение. Во всем теле появилась легкость. То, что он теперь ощущал, не было похоже на опьянение. От вина возникает неустойчивость в ногах, язык заплетается. А тут ему сделалось необычно радостно и весело. Словно вошел в сверкающий огнями танцевальный зал... Гремит музыка, вокруг возбужденные лица, волнующая близость женского тела... Расплывчатые мысли беспорядочно роились в голове. Все ему нравилось, все было в удовольствие. Он поглядел на Бориса и рассмеялся, и тот ответно закатился смехом, звонко шлепнув Лесика по ляжке. И вдруг этот смиренный малый сделался бесшабашным удальцом, которому море по колено. Алеша подошел сзади к старшему другу, легко поднял его, перевернул в воздухе, и, хохоча, звезданул по спине. Боб, как мальчишка-озорник, со смехом отпихнул своего питомца и направился к выходу.

Бессмысленная, неудержимая смешливость не покидала их всю обратную дорогу. Поглядят друг на друга и прыснут.

А дома под вечер Алеше сделалось муторно, не по себе...

По счастью, он не пристрастился ни к каким возбуждающим средствам. А вот Бориса Александровича Туганова, красавца-человека в самом расцвете творческих сил, как рассказала девять лет спустя при случайной встрече в Киеве одна из его танцовщиц, наркотики свели в могилу.

 

42

В отличие от некоторых коверных, которые, заполнив паузу, сразу же удаляются за кулисы, Серго не покидал манеж. Ему нравилось, сидя на барьере, смотреть все представление. Ведь это только кажется, будто артисты из вечера в вечер механически исполняют одно и то же. На самом деле, хороший номер, подобно живому организму, живет, развивается; с ним могут происходить, как выражаются пилоты, нештатные отклонения.

Была и более существенная причина, почему он, исполнив очередную интермедию, оставался смотреть программу. Музыка, живое дыхание зрительного зала и происходящее на манеже — все это удивительным образом возбуждало мышление, обостряло его фантазию. В эти моменты складывалась особая «атмосфера придумывания».

Почему же именно тогда возникала благоприятная «атмосфера придумывания»? Да потому, что всякий раз, когда коверный сидел на барьере, активизировались оба вида памяти — эмоциональной и образной. Музыковеды рассказали, что композитор Мейербах любил сочинять музыку, едучи в поезде, а замечательный клоун-поэт Леонид Енгибаров, по его признанию, лучшие свои вещи придумал в трамвае. Чем это объясняется? Однажды в творческой практике композитора и клоуна случилось так, что удачная мысль пришла им в голову, когда один ехал в поезде, а другой — в трамвае. Таким образом в их подсознании закрепилась ассоциация: «Поездка — вдохновение». Подобное, по всей вероятности, произошло когда-то и с Алексеем Сергеевым. После этого всякий раз, стоило ему во время представления оказаться на барьере, как включалась образная память, пробуждающая фантазию.

Он научился управлять своей фантазией: умел отсеивать ненужное, то, что не пригодится для манежа... И запоминал те «придумки», которые послужат основой для реприз и сценок. Алексей Сергеев рассказывал: «Многие из своих реприз я придумал именно в эти моменты, когда сидел на барьере... Воображение работало на повышенных оборотах; возникали всякие комические ситуации, смешные детали, сюжеты для сценок. Напридумаешь бывало всякой всячины. Потом отбираешь».

Этой особенностью и отличалось клоунское мышление Серго.

Иногда он задавал себе вопрос: каким образом рождаются придумки? Как в голове у него возникает мысль: «Вот это может вызвать смех». По всей вероятности происходит это подобно внезапной вспышке молнии, которая вдруг высветит то, что еще недавно было лишь догадкой, виделось смутно, будто в тумане. Некоторые называют это озарением. Ученые до сих пор не смогли внятно истолковать «таинство придумывания», до сих пор это остается одним из самых загадочных процессов творчества.

Смотреть представление, сидя на барьере, сделалось всегдашней актерской привычкой Серго. Некоторые номера не вызывали интереса, и тогда он отводил глаза, размышлял о чем-нибудь своем, уносился мыслями в клоунский мирок. Другие же номера, напротив, приковывали внимание. К их числу в этой программе относилось выступление турнистов Асми. На взгляд коверного, лучших гимнастов на тройном турнике он не видел. По-обезьяньи ловкие, они так сноровисто проделывали свои причудливые трюки — один сложнее другого — с такой стремительностью перелетали с перекладины на перекладину, что глаз едва успевал схватывать рискованные пассажи.

В цирке не всегда случается, что руководитель номера — лучший работник. А вот у Асми было именно так. Создатель номера Александр Сметанин являлся премьером труппы. По мастерству он стоял на голову выше остальных участников номера. К слову заметить, псевдоним образован от первой буквы имени А и первого слога фамилии: Асми. (Нужно было бы «Сме», но тогда звучало бы не так выразительно.)

Алексей не переставал изумляться техническим совершенством Сметанина: виданное ли дело: двенадцать банолло в темп... Цирковые старики, глядя на Сашины трюки, восхищенно цокали языками: «Вот это да!.. Мировой!.. Цены парню нет!..»

Участник номера Майоров сказал Алеше о своем руководителе: «На турнике он — бог...».

Подружила Алешу с Саней любовь к музыке. Турнист прилично играл на концертино — модном тогда в цирковой среде инструменте. Музицирование Сметанина притягивало начинающего скрипача. Александр был на три года старше, но разницы ни тот, ни другой не чувствовали. Между ними было много общего: оба всей душой преданы цирковому делу, оба были ровней по происхождению, по взглядам, по развитию; оба имели чисто русский облик и склад ума; оба не любили выпячиваться, оба добродушны по натуре, неспособны на зло и на подлость, оба ценили независимость. И тот и другой были даровиты, тянулись к знаниям, оба питали слабость к шуткам, к острому словцу, все вместе взятое настолько сблизило турниста и клоуна, что они сразу же перешли на «ты». Отношения Алексея с Тугановым были не на равных, дружба же со Сметаниным — на единстве. Они были одного поля ягода.

Человек, неразговорчивый по натуре, Серго, когда оставался вдвоем с Александром, давал волю языку, поддерживал оживленную беседу.

Друзья пристрастились ходить на рынок, который привлекал их богатством впечатлений, аппетитными запахами, обилием разнообразной снеди — овощной, фруктовой, маринованной, по большей части привозной. Рынок был огромен, поражал своим размахом. Как-то раз Серго сострил, сказав, что у него такое впечатление, будто город Ташкент впопыхах пристроили к рынку.

Им доставляло удовольствие бродить меж рядами, прицениваться, а под конец обязательно тут же возле жаровни полакомиться каким-нибудь экзотическим блюдом.

Как-то раз встретились им тут цыгане. Внезапно Саша умолк, задумчиво глядя вдаль. Может какое-то воспоминание пришло на ум. «Цыганка в Ярославле, — тихо заговорил он наконец, — нагадала мне, что жизнь моя будет короткой и полной испытаний... И что умру в нищете... Не знаю, возможно потому, что родился в несчастливом — тысяча девятьсот двенадцатом году... Больно много трагических событий произошло в том году...».

Цыганка оказалась прорицательницей. Так оно и было, как она нагадала.

...В воскресенье закончился срок контракта с труппой Асми. В понедельник Патиконя отправил ребят с багажом на вокзал. Серго поехал проводить друзей. Жаль было расставаться с Саней, так славно провели они вместе эти две недели...

— Ну бывай!..

Крепкое пожатие рук. И Александр вскочил на подножку уже двинувшегося поезда, высунулся и прощально махал приятелю рукой, пока не скрылся из виду.

Всю обратную дорогу Сашка не выходил у него из головы. Знаться с ним было искренней радостью. Ведь он не такой как другие; у него все по-особенному. А как занятно рассуждает...

Сергеев и Сметании будут часто видеться то в одном цирке, то в другом. И всякий раз, к взаимному удовольствию, со взаимной теплотой. От встречи к встрече росло, совершенствовалось и обогащалось их профессиональное мастерство, их умственное развитие, их вкус и знания. И тот и другой вскоре обретут известность в цирковых кругах. И тому и другому суждено стать прекрасной легендой нашего цирка.

 

43

Программа обновлялась приблизительно каждые десять дней. Уезжали, скажем к примеру, атлет-силач, «человек без костей», дрессировщица собак, метатель ножей, факир, «римские гладиаторы», а вместо них появлялись музыкальные эксцентрики, супруги-роликобежцы, антиподистка, «люди-лягушки», эквилибрист. Однако, по наблюдению Серго, больше всего приезжало акробатов и воздушных гимнастов. Среди последних преобладали номера: «Бамбук», «Рамка», «Штейн-трапе», «Чертов мост», «Корд де волан», ныне забытая «Лира», изредка — «Воздушный полет».

В кабинет директора пачками доставлялись письма и пакеты с рекламой предлагающих цирку свои номера. А от Вощакина ежедневно улетали косяки телеграмм без точек и запятых примерно такого содержания: «Предлагаю десять рядовых начать первого октября пятнадцать вечер* одна дорога* Вощакин».

*Пятнадцать рублей в вечер за весь номер.

*Означает, что цирк оплачивает дорогу в один конец

Частая перемена программы оборачивалась для коверного изнурительным трудом: приходилось придумывать и подготавливать все новые и новые репризы.

В те дни Алексея более всего увлекала работа над номером на сюжет модного шлягера этого года — шаловливой задорной песенки Цфасмана про то, как возлюбленные не могли встретиться потому, что он ждал ее у аптеки, а она встречала его у кино. Содержание этой въедливой мелодии в ритме фокстрота, с энтузиазмом распеваемой ташкентской молодежью, Серго задумал переложить на язык танца и пантомимы при участии тугановских плясуний. Целиком поглощенный своим замыслом он разрабатывал детали, примеривался и так и этак, искал, где можно вызвать улыбку, каким образом закончить номер. Кажется может получиться неплохо. И в то же время понимал: если идея не заинтересует Бориса, номеру не быть. По счастью, балетмейстер оценил придумку и поставил для коверного и своих танцовщиц чудесную сценку, которая стала украшением программы.

В первых числах февраля экспедитор Потиконя привез с вокзала двух щеголевато одетых мужчин; в руках они держали футляры мандолины и гитары. Один из них был явно старше и выделялся располневшим телосложением; на губах его округлого загорелого лица играла хитроватая улыбка. Другой был подтянут, хорошего роста, лицом благообразен; глаза озорновато поблескивали, с губ не сходила насмешливая ухмылка. Это были, как узнал Серго, сатирики-куплетисты Биб и Боб. Оба вежливы, оба смешливы.

В приветливых, веселых лицах приезжих было что-то привлекательное, располагающее к ним.

Исполнители куплетов нравились Алеше; он уже встречался в цирке с Петром Тарахно и Анной Борисовской, с дуэтом супругов Талиных, которые именовались в афише Ад и Мар. Интересно, а каковы в манеже эти Биб-Боб?

Вечером того же дня их включили в программу. Коверный слушал дебютантов, прячась за спинами униформистов. Помнил замечание дяди Вани, после того, как по неопытности уселся на барьер во время первого выхода Ад и Мар. «Клоун ни в коем случае не должен появляться на манеже во время номеров, в которых присутствует юмор, — внушал Иван Владимирович. — Это, молодой человек, не этично...».

Позднее, обмениваясь впечатлением с Тугановым, Алексей сказал, что выступление Биб-Боба пришлось ему по вкусу: остроумно, злободневно; и к тому же — оба очень музыкальны и обаятельны.

— Извините, мсье, но согласиться с вами никак не могу. Куплетисты, как мне представляется, — это вообще не цирк. Пойми, у куплетистов нет никаких образов. Нет действия. Они статичны.

  Ну и что... Зато у них острый текст на злобу дня.

  Текст, соглашусь, актуальный. Но что толку, если подают они его невыразительно: в жизненных костюмах, ты видел у них мимику? Видел жесты, игру? Не видел. А ведь именно этим и привлекает клоунада. Ну что это — стоят на одном месте как столбы и долдонят свои диалоги и куплеты.

Алеша упрямо покрутил головой и неуступчиво улыбнулся:

  Нет, не согласен, не долдонят, а очень даже... как сказать?.. Впечатляюще доносят до зрителей.

— Да пойми же ты, повторяю, куплетисты несвойственны природе цирковой арены. На арене что главное? Главное — действие, динамика. А этого-то как раз у куплетистов и нету.

— Зато они разнообразят представление. Вносят в него музыкальную краску и сатиру... Видел, как слушали, как смеялись. А ведь на местах сидело три четверти... Ну, допустим, половина узбеков, а какой прием!...

  Ладно, не хочу больше спорить. Остаемся — каждый при своем мнении.

Серго был уверен, что Биб и Боб мастерски вели репризный диалог и очень музыкально исполняли куплеты и частушки. Более других понравилась частушка:

Яйца в город отправляли

Долго ящики искали.

Когда ящики нашли

Цыплята встали и пошли.

Всего четыре коротких строчки, а в них уместился смешной сюжет. Наделенный цепкой памятью Сергеев уже со второго раза запомнил все, что исполняли Биб и Боб.

Тогда же ему стало известно, что добродушного толстяка с веселыми огоньками в глазах зовут Григорием Львовичем, фамилия Рашковский; родом он из Киева. В его облике, в простодушной улыбке, в неторопливой манере говорить было что-то притягивающее.

Его партнер носил фамилию Скалов, звали Николаем. С ним Алеша был почти одних лет. Рашковский и Скалов оказались людьми компанейскими, вокруг них постоянно группировались артисты —любители послушать цирковые байки. Раскаты смеха часто долетали до Серго. А когда он бывал свободен, охотно примыкал к развесившим уши коллегам. И сам хохотал от души — рассказчиком Григорий Львович был отменным. Казалось, что быть в центре внимания, излагать смешные истории ему и самому доставляло удовольствие.

Некоторое время спустя коверный приметил, что сатирики выделяют его, относятся по-дружески тепло и доверительно.

Однажды после своей утренней репетиции Серго застал весельчака Скалова, с которым как-то особенно сблизился, в подавленном настроении. Что случилось? Николай досадливо нахмурился, махнул рукой и вышел из Красного уголка. С чего бы это? Всегда такой оживленный, а тут — мрачнее тучи. Никак обидел кто?..

  Товарищ Серго, — обратился к нему униформист-узбек. — Тебя директор зовет.

Этого только и не хватало. И чего ему от меня? Будь он неладен. Шел с тяжелым сердцем.

  Я пригласил вас, чтобы предупредить. — Вощакин смотрел на посетителя сурово, в упор. — Отныне вам придется весь свой репертуар литовать.

Видя, как растерян молодой артист, как смущенно мнется, тихо покрякивая, Вощакин сбавил тон, голос его помягчал, он пояснил: «Какой-то сукин сын зритель проявил бдительность: написал в ЦЭКА партии негодующее письмо, обвинял цирк, что в нем протаскивается антисоветчина».

  Какая антисоветчина? — Выдавил из себя оробевший клоун. — Кто протаскивает?

  Меня вызывали, сделали внушение. Частушки, которые распевают с арены Биб и Боб, содержат злопыхательство относительно временных затруднений с продовольствием и промтоварами. Строго предупредили: если подобное повторится еще раз, разговорные номера будут сняты с арены.

Вощакин молча походил по кабинету, потом встал позади Серго и Положил руки ему на плечи.

— Купите, Серго, толстую тетрадь и перепишите туда все, что исполняете в настоящее время и отнесите к цензору, товарищу Кадырову. — Директор порылся в своем блокноте, потом протянул Алексею карандаш, клочок бумаги и продиктовал адрес.

— А что мне им сказать?

— Скажете, что из цирка. Пришли залитовать репертуар. Держитесь уверенно, хвост не поджимайте.

Уже в дверях Серго пришло на ум спросить:

— А когда стану делать новые репризы, что, опять туда?

— Ну, разумеется. Не хотите же вы, чтобы у вас и у меня были неприятности.

Серго закрылся у себя в гримировочной, сидел, размышлял, не зажигая свет. Верно говорила мама: «Тяжел крест, но надо несть». Из головы у него не выходило посещение цензора. Вот уж не думал, что это принесет столько душевных переживаний. Нет, Кадыров ни к чему не придирался, ничего не запретил. Но само осознание, что теперь он обязан все носить на проверку, действовало угнетающе. Исчезла внутренняя свобода. «Теперь на моей шее колючий ошейник». А беднягам Бибу и Бобу и того хуже. «Они — сатирики». Коля Скалов скрежещет зубами против цензуры. Сказал с горечью: «Напишет автор что-нибудь остренькое, проверим втихаря на публике — «на ура» прошло. Понесли к цензору залитовать — у нас этим я занимаюсь. «Вы что, в своем уме! Да это же антисоветчина!...» И пошел гулять по тексту красными чернилами...».

  А в последнее время цензоры прямо как с цепи сорвались, —произнес, насупясь, Скалов.

  И что, все такие придирчивые?

  Представь себе — все. Такое впечатление, будто им дали установку: сделать сатириков беззубыми. И это сразу сказалось на авторах — писать стали с оглядкой, контролируя себя жестче нежели сами церберы.

Серго испугала мысль, возникшая следом: «Неужели и меня это коснется. И я тоже буду контролировать себя?..» Внутренний голос сказал: «Если за эти три года я и достиг каких-то успехов, то исключительно благодаря тому, что мне никто не мешал».

 

44

Пасмурным ноябрьским полднем Наби Рахимов явился в цирк и пригласил Алешу посидеть в кафе. По дороге Серго обратил внимание на походку приятеля. Клоун всегда находил его собранным и подтянутым, а тут заметил, как прямо он ходит, нисколько не сутулится. Впрочем, и другие узбеки, как наблюдал Алексей, даже и те, что в летах, не горбят спины.

К сожалению, оказалось, что в кафе оба зальчика заполнены посетителями. Сергеев уже собрался уходить, но Наби удержал его: «Подожди минутку». Он подошел к молоденькой подавальщице-узбечке, что-то сказал ей по-своему, и бойкая девушка бесцеремонно прогнала пьяниц, освободив столик на двоих.

Было душно. Друзья повесили пиджаки на спинки стульев, и, потягивая какой-то мутный, невкусный напиток, именуемый в меню кофе, беседовали о том, что представляло интерес для комиков — о секретах и тонкостях смешного.

Вращая пальцами пустой стакан, Рахимов заговорил о выразительности глаз. Лишь на днях он уяснил для себя, как важно актеру, в особенности комедийного жанра, уметь передавать глазами крайнюю степень удивления или страха. Открылось ему это случайно. В театре у них, на семейном вечере, показывали старые фильмы Чарли Чаплина, и он, Наби, обратил внимание на его глаза. Когда Чарли что-то поражало, глаза у него становились, как два блюдца.

  Это открытие произвело на меня сильное впечатление. И я начал тренировать перед зеркалом глазные мышцы. И уже могу, погляди, вот так...

Серго подумал укоризненно: «А ты, губошлеп, почему же не задумывался об этом. Надо будет потренироваться».

Тем временем Рахимов заговорил о кызыкчи. Алексей уже наслышан о них. Кызыкчи — народные комедианты. Их выступления необычайно оригинальны.

— Я все-таки свожу тебя в старый город, там на базаре они часто выступают, — сказал друг, сверкая агатовыми глазами, — сам увидишь, как это здорово. А мимика какая! Сколько юмора!

Клоун весь внимание. Натура впечатлительная, он воспринимает слова друга с детской непосредственностью.

  Смотри, как остроумно кызыкчи играют сценку «У судьи», —увлеченно сказал Наби и тут же пустился представлять в лицах судью и двух жалобщиков, энергично жестикулируя и мимически изображая каждого из них.

И вдруг Сергеев кожей почувствовал, а затем и увидел — все посетители кафе, все официантки и буфетчик наблюдают за ними. Мгновенно осознал комизм этой ситуации, страшно смутился, на лице вспыхнули красные пятна. Он потеребил ничего не замечающего друга за рукав: «Пошли отсюда». И первым, схватив свой пиджак, выскочил на улицу.

 

45

Месяца два спустя, когда Сергеев пришел к Туганову возвратить прочитанные книги и взять новые, он застал у него незнакомого человека. В комнате было накурено; на столике он увидел почти опорожненную бутылку коньяка. Пепельница была полна окурков.

Хозяин дома представил его гостю как будущее светило.

  А это, — кивнул он головой на незнакомца, — мой тезка: Борис Михайлович. Будьте знакомы... Борис Михайлович — филолог, доцент Педагогического института, большой знаток западной литературы. По этой части я, между прочим, нередко, — Борис благодарно поглядел на знатока, — нередко заимствуюсь от уважаемого тезки. — Боб принес еще одну рюмку, наполнил ее и пододвинул к Алеше блюдце с лимоном, нарезанным кружочками. — Присоединяйся... — Глаза его озорновато блеснули. — Бери пример с героев Рабле...

«Какого еще Рабле»? — Соображал Алексей, глядя, как приятель подливает доценту и себе.

 Герои Рабле, было бы вам, сударь, известно, — цирковой артист легко уловил в тоне голоса приятеля всегдашнюю шутливость. — Герои Рабле жаждали вина и... — запоминай! — зна-а-аний... —Балетмейстер шаловливо улыбнулся и пояснил ученому, — я как могу духовно опекаю, точнее сказать, просвещаю сего юного сына народа... — Ласково глядя на Алешу, спросил, — ты как, не торопишься? Тогда посиди, наматывай на ус.

Серго вслушивался в разговор собеседников и украдкой разглядывал филолога. Самой приметной его чертой была пышная седая шевелюра и моложавое худощавое лицо с черными бровями. Как и Боб, он был подтянут, опрятно одет, имел такую же сухопарую фигуру.

— Вот вы упомянули сейчас Сервантеса, — продолжил прерванную беседу Борис Михайлович, выпустив клуб дыма, — и причислили его к тем, кто писал юмористику. Это, скажу вам, смотря для какого времени. Для его эпохи — да, согласен, для нашего же умонастроения — нет.

У постановщика танцев удивленно вскинулись брови. Это не ускользнуло от взора специалиста по западной литературе, он затянулся, выпустил дым, отвернув голову, и сказал:

— Позвольте привести небольшой исторический... Мм... исторический факт. Современник Сервантеса испанский король Филипп Третий однажды увидел, как некий юноша, читая какую-то книгу, то и дело разражался смехом. Филипп сказал: «Одно из двух: или это сумасшедший, или читает «Дон Кихота». Из этого, как вы понимаете, явствует, что в те времена книга о приключениях хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского была вещью уморительно смешной.

Борис сказал:

  Вот видите...

  Не спешите, любезный... Но уже в девятнадцатом столетии... Да вот вам... За примером ходить недалеко. Достоевский «Дон Кихота», заметьте себе, считал самой грустной из книг... И, знаете, я разделяю его точку зрения.

Туганов отломил дольку от начатой плитки шоколада и придвинул ее к приятелю, предложив кивком головы выпить. Алеша согласно поморгал веками, пригубил, но пить опять не стал. Хотел сохранить ясную голову.

— Насколько я понимаю, — пустился в рассуждение Борис, причастный к балету, — восприятие смешного строго связано с определенным временем.

  Вот именно, — поддакнул доцент.

  В эпоху Шекспира, например, публику смешили разные чулки на ногах актера...

Алексей изумился: «Надо же!» Приятель между тем развивал свою мысль:

  Любопытно, что сумасшествие на сцене тогда тоже рассматривалось как момент сугубо комический. Лондонцы, глядя на своих «чайников», покатывались со смеху.

  Не забудем, — раздумчиво сказал Борис Михайлович, — что Англия — родина юмора. Юмор там у себя дома...

  Не следует забывать, — произнес с неоправданной запальчивостью Боб, — что английский юмор особенный, причудливый. Он... как бы сказать? Эксцентрического свойства. Кстати, эксцентрика тоже родилась там...

Серго слушал с напряженным вниманием. Ведь речь шла об эксцентрике, комизме — предметах самого большего его интереса. И толковали об этом люди сведущие.

  Не спорю, не спорю, дорогой Борис Александрович, однако позволю себе заметить: откликаются на юмор в разных странах по-разному...

— Небезынтересно... извините, что перебил, порассуждать о восприятии юмора.   Любопытная штука... — Туганов развернулся вполуоборот к молодому клоуну, намереваясь говорить более ему, как бы в расчете на его природную восприимчивость. — В восемнадцатом веке у англичан, например, слово «юмор» означало хорошее настроение, а у французов — просто невообразимо — дурное...

Филолог затянулся в последний раз и, загасив сигарету о дно пепельницы, заметил в развитие только что высказанной мысли, —«Гамлета» я видел ну-у... раза... раза четыре, а может и больше. И никогда, заметьте себе, никогда не слышал, чтобы в этой сцене возникал смех... Борис Александрович спросил:

  Какая именно сцена имеется в виду?

— Знаменитая сцена с могильщиками. Помните, принц держит череп Йорика...

Лицо балетмейстера засияло, он словно бы преобразился в принца датского и по-актерски продекламировал: «Я знал его, Горацио; человек бесконечно остроумный, чудеснейший выдумщик... Где теперь твои шутки? Твои дурачества? Твои вспышки веселья?»

Борис Михайлович, широко улыбаясь, зааплодировал.

  Браво, брависсимо... Ну, знаете ли, милейший, да вы прямо-таки ташкентский Михаил Чехов...

  Ладно вам, ладно, — с довольной улыбкой отмахнулся декламатор.

В отличие от гостя, Алеша не удивился: он знал, что детство и юность Бориса Туганова прошли в атмосфере театральных кулис, декораций, спектаклей, бенефисов. Его отец был видным актером и режиссером драматического театра на юге России. С нежного возраста вращался Боря в кругу людей, связанных со сценой. Живой, общительный, красивый мальчик рос баловнем актерской труппы; он постоянно вертелся в здании театра; присутствовал на репетициях, пересмотрел множество пьес, знал наизусть некоторые монологи. Вот почему молодой артист воспринял отрывок из «Гамлета», как нечто вполне естественное. Ему довелось слышать в устах старшего друга пространные монологи Бориса Годунова, Брута, Скупого рыцаря.

Туганов отщипнул от плитки кусочек шоколада, положил в рот и, обратясь к Борису Михайловичу, спросил:

  Так о чем вы? Что такого было в той сцене?

  Напомню: действие «Гамлета» происходит, как известно каждому а Дании, так? — Он переводил взгляд с одного слушателя на другого. — Могильщик говорит датскому принцу, не зная его в лицо...

— А может просто не опознал, — ввернул Боб, — ведь эта сцена идет в полутьме.

  Может и впрямь не опознал. Так вот могильщик говорит: в детстве Гамлет сошел с ума и был послан в Англию на излечение. Там он придет в рассудок, продолжает могильщик, а если не придет, так там это не важно... Гамлет спрашивает: «Почему?» Могильщик отвечает: «Там все такие же сумасшедшие, как он сам...».

Алексей подумал: «Ну прямо клоунская реприза». Борис Михайлович продолжал:

  Так вот, представьте себе, в наших постановках в этом месте — ни улыбки. В Лондоне же, как мне рассказывали друзья, — взрыв смеха...

Коверный слушал как зачарованный. Не каждый день представляется случай присутствовать при беседе знатоков. Тем более, что все, о чем говорилось, имеет прямое отношение к его профессии. Разговор перекинулся на него, Алешу. Закурив по новой, тезки толковали о том, что комик, начинающий творческую жизнь, должен быть хорошо знаком с видами комического и, в первую очередь, с природой юмора. В этом смысле, по словам доцента, требовалось бы вдумчиво подобрать для него литературу.

Туганов, умильно глядя на своего подопечного, сказал, поигрывая перстнем, снятым с пальца:

— Для начала я хотел, чтобы мой юный друг прочитал чапековского «Бравого солдата Швейка».

Борис Михайлович смущенно откашлялся.

— Не знаю какова степень подготовленности, э-э.., как вы изволили выразиться, сына народа, но я бы, знаете ли, порекомендовал на первых порах дать рассказы раннего Чехова... Да, да Чехова... А потом... — он на какое-то мгновение задумался, — потом дал бы Аркадия Аверченко, добротный русский юмор... Потом...

  Гоголя, — подсказал Боб.

  Э, нет. Извините, но замысловатый юмор Николая Васильевича для ума, знаете ли, зрелого. Как, впрочем, и юмор немца Гофмана. Их юмор гротескового свойства. А до понимания гротеска надо еще, извините, интеллектуально созреть...

— Позволю себе не согласиться, — горячо возразил ташкентский Михаил Чехов. Серго весь внимание. — Юмор Гоголя, по моему разумению, доступен любому. Гоголь как мало кто другой, умел обычный фразеологический оборот повернуть таким образом.., — он сложил пальцы чашкой и резко крутанул их, — что оборот этот вдруг становится смешным. Возьмем хотя бы «Ревизора». В нем действует персонаж: попечитель богоугодных заведений Земляника..., если мне не изменила память относительно имени... Земляника Артемий Филиппович. Так вот, разрешите напомнить, Гоголь вложил в его уста такую реплику, ну... в общем, Земляника, адресуясь к мнимому ревизору, сказал, что в вверенном ему лазарете все больные, как мухи выздоравливают... Вот, вы оба улыбаетесь, а в театре в этом месте обычно хохот... Потому, что это квинтэссенция юмора...

Алексею Сергееву навсегда запомнился этот славный день, глубоко запало в душу, о чем тогда говорилось. Тот день пробудил острое желание узнавать новое, развивать свой ум, свои духовные силы.

 

46

Танец на цирковой арене — традиционен; у него богатая история.

В отдаленные от нас времена, еще до того, как были построены знаменитые цирки — Петербургский на берегу Фонтанки и Московский на Цветном бульваре, балетмейстеры уже находили себе применение на кругу манежа. Они создавали балетные феерии, балеты-пантомимы, эффектные номера в исполнении танцевальных групп, которые действовали во всех крупных цирках. Там же утвердился хороший обычай: дети и ученики артистов в обязательном порядке обучались искусству хореографии, что, несомненно, положительно влияло на развитие циркового дела.

Изобретательные по форме, первоклассные по мастерству танцевальные заставки женского кордебалета вносили разнообразие в представления ташкентского цирка и, что важнее, являлись их блестящим украшением. Плодовитый балетмейстер создавал номер за номером, в том числе и с участием клоуна Серго.

За те четыре года, что он провел в Ташкенте, Алексей был занят, по меньшей мере, в добром десятке танцевальных миниатюр.

Танцевать ему нравилось так же, как и смешить.

Местной публике было по вкусу веселое отплясывание их любимца в компании полуобнаженных девиц. Он словно бы материализовал на цирковой лад известную побасенку «Восемь девок один я, куда девки, туда я...».

Поначалу коверный танцевал в своем обычном виде. Позднее Туганов стал выстраивать номера в образном ключе. Сюжеты очередных танцев рождались в совместных поисках балетмейстера и клоуна.

Зрители ташкентского цирка видели Серго то в обличье подгулявшего ковбоя с двумя кольтами в руках, окруженного красотками из салуна, то он представал темпераментным цыганом с гитарой во главе цыганок-плясуний, размахивавших цветастыми юбками, то изображал индейца, то жителя знойной Аргентины в широкополом сомбреро, то забавного одноглазого морского пирата на деревянной ноге, вроде Патикони. Все эти образы клоун окрашивал юмором и захватывающим весельем.

Но наибольший успех принесла Серго и кордебалету комическая сценка «Душка тенор», фабула которой привиделась Алеше во сне.

Приснилось ему, будто он — знаменитость, обладатель громкого имени; шикарно одетый, во фраке, в крахмальном белье... Он вышел на сцену, и вдруг его окружили восторженные поклонницы. Они просят автографы, хотят иметь что-нибудь на память. В состоянии крайнего возбуждения они набросились на своего кумира и давай терзать...

Утром он понял: из этого мог бы получиться комический танец.

Когда он рассказал о своем замысле Туганову, тот, ни слова не говоря, сел на стул верхом и уставился на приятеля, очевидно, обдумывая услышанное. Но вот на губах его заиграла восхищенная улыбка, глаза жарко блеснули.

— Ну, брат... Да ты.., — он одобрительно зацокал языком и покачал головой, — Ублажил! Вот уже верно сказано: умри, Денис, лучше не напишешь... — Борис азартно подмигнул другу. — Мы с тобой сделаем из этого конфетку...

С огромным увлечением принялись они за работу, наперебой придумывали во время репетиций комические детали. Тамара Ханум подобрала для этого номера из своей коллекции пластинок быстрый «заводной» фокстрот. Она же предложила, чтобы Алексей играл не вообще знаменитость, а душку-тенора.

Для номера был сшит специальный костюм, в котором появлялся Серго.

Блистательный, аккуратно причесанный, с хризантемой в петлице фрака знаменитый певец-тенор подходил к микрофону. Оркестр играл вступление к арии Ленского... И вдруг из боковых проходов вылетала с оглушительным визгом орава бесноватых психопаток. Они совали ему программки, требуя автографов, вешались на шею, в диком исступлении тянули его к себе — одни вправо, другие влево. С безумным неистовством отрывали на сувениры рукава, лацканы, полы фрака, куски от брюк, разодрали на клочья рубаху. И все это в слаженном танце, в стремительном темпе. Этот шестиминутный смерч гонял вконец обалдевшего беднягу по арене, крутил, завихрял, раскачивал, толкал... И столь же внезапно, как и положено смерчу, уносился дальше, оставив после себя несчастного в жалких лохмотьях. Комично пошатываясь на нетвердых ногах в такт еще гремящей в оркестре мелодии, с ошалелым видом, словно в прострации, плелся он каким-то нелепым подтанцовывающим шагом за кулисы...

Цирк громко и дружно аплодировал; кто-то с мест выкрикивал браво! А Серго вместе с девушками-партнершами раскланивался, счастливо улыбаясь. Глаза пылали внутренним довольством. Он еще не отдышался, еще глотал воздух полуоткрытым ртом, охваченный победным ликованием. Все его существо переполняло чувство восторга. На душе было по-праздничному радостно и весело. Воодушевление словно поднимало его над землей. Алексей испытывал необычайный подъем духа, сознание своей творческой силы.

Мать честная! Вот это успех! Вот ведь как щедро одарило его удачное сновидение...

Почаще бы видеть такие сны.

 

47

Прежде Алексей лишь изредка приходил в цирк по утрам, а теперь —ежедневно. В девять часов в Красном уголке у него начинался урок: клоун осваивал нотную грамоту и разучивал гаммы на скрипке.

Во время одной из наших встреч я спросил у Алексея: почему все-таки он избрал скрипку, а не какой-нибудь другой инструмент?

Мой собеседник простодушно улыбнулся:

  Утесов подбил.

  Ты знаком с Леонидом Осиповичем?

— Нет, увидел его в «Веселых ребятах». Фильм произвел на меня исключительное впечатление. Здорово там Костя-пастух на скрипке играл. И во мне загорелось сильное желание тоже научиться. «Овладею скрипкой во что-бы-то ни стало». Купил в комиссионке инструмент. Не Страдивари, конечно, но играть можно. Написал директору заявление и он уважил: прикрепил ко мне музыканта из оркестра, а тот оказался человеком опытным, с консерваторским образованием...

Наделенный абсолютным слухом коверный мог безошибочно напеть любую мелодию. Если бы в то время существовала телевизионная игра «Угадай мелодию», ему, вне сомнения, доставались бы все призы. Однажды Туганов услышал, как Серго, сидя во дворе у костра, насвистывал «Хабанеру» Равеля. Борис и сам, обладавший отличным слухом, поразился — до чего точно выводит мелодию! А ведь мотив «Хабанеры» не из простых. Памятен цирковым старожилам и такой случай. Как-то раз Серго, преодолев стеснительность, попросил у музыкального эксцентрика Вальтзака его «поющую» пилу. И, несмотря на то, что впервые взял в руки этот капризный инструмент, в котором звуки извлекаются только за счет чуткого слуха, сумел сходу правильно воспроизвести мелодию народной песни «Лучинушка».

Пройдет еще немного времени и Алеша Сергеев будет восхищать слушателей игрой на скрипке. Об этом напишут в своих воспоминаниях Ю. Никулин, А. Вольный, Я. Шехтман.

 

48

Алеша с удивлением глядел на приятеля. В этот раз Рахимов был не в обычном костюме, в каком клоун привык его видеть, а в национальном халате, подпоясанный пестрой косынкой. Он повез друга, как и обещал, в Старый город, чтобы показать выступление кызыкчи.

В автобусе им удалось занять места, поскольку садились на конечной остановке. Наби опять повел речь о комиках из народа; ему хотелось передать корешу свою увлеченность их самобытным искусством.

Алексей навострил уши. Все, что касается смеха, его живо интересует. Любопытно, а как же все-таки эти самые кызыкчи овладевают своей профессией?

  Я уже говорил тебе. Отцы передают сыновьям. Но бывает, берут» учеников со стороны. Какой-нибудь опытный комик — он называется уста — воспитывает двух, иногда трех мальчиков. Обучение — дело долгое. Говорили, что проходит больше десяти лет.

Сергеев спросил:

  А выступают кызыкчи только на базаре?

— Нет, почему же. Часто дают представления на свадьбах, на празднествах, в честь Нового года, приглашают их на семейные торжества, а еще в колхозные клубы.

За открытым окном автобуса мелькают однообразные строения и отцветшие уже деревья. Друзей приятно овевает свежим ветерком. Испытывающе взглядывая на Серго, Рахимов видит, что тот захвачен темой. А если так, пусть побольше узнает о замечательном своеобразии национальной манеры смешить. Кызыкчи, по словам Наби, широко пользуются преувеличением, подобно тому, как в цирке утрируют буффонадные клоуны. В прежние времена они зло осмеивали духовенство, баев, чиновников-взяточников. А теперь их смех направлен против бытовых недостатков. Многие кызыкчи хорошо танцуют, поют, играют на музыкальных инструментах, акробатничают, показывают фокусы.

— Но нас с тобой интересуют только смехачи, ведь так? — продолжал Наби. — А по этой части среди них встречаются большие мастера.

Теперь приятели шагают по узким, тесно застроенным улочкам Старого города. Алексей с интересом разглядывает одноэтажные глинобитные дома с плоскими крышами, обнесенные высокими глинобитными же заборами с железными воротами, однообразно окрашенными синей краской.

Наконец, их взору открылось пестрое многолюдье базара: торговые ряды, лавочки ремесленников, чайханы, арбы, груженные товаром, ослы, верблюды, низкорослые туркменские лошади, скот. В воздухе разлит острый запах лука и пряностей.

— А вот и она, площадь, — сказал Наби. — Здесь кызыкчи дают представление... — Растерянно озираясь по сторонам, он произнес: Сегодня их что-то не видать. Почему?..

Алешин провожатый порасспрашивал людей, а затем пояснил: в Бухаре ярмарка, наверно, туда и подались. Но не уезжать же ни с чем. Заговорщицким тоном он пообещал, что взамен покажет кое-что интересное. Вообще-то это запрещено. Но с ним, Рахимовым, возможно, удастся. Пошли.

Еще на подходе Сергеев увидел кучку узбеков, сидевших на корточках перед ветхой палаткой. Цепким глазом Алексей подглядел, как один из них, завидев чужаков, поспешно убрал что-то за грязную занавеску палатки.

Рахимов по-узбекски долго растолковывал, по-видимому, кто они и чего хотят. Тем временем клоун разглядывал человека, от которого зависело — позволят ли им стать свидетелями чего-то пока еще неизвестного, но, как обещано, занятного. Это был мужчина преклонного возраста с очень худым, морщинистым лицом; борода у него по низу была седой, а у рта темной, усы черные, вероятно, крашеные, глаза маленькие, хитрые; он то и дело бросал быстрые испытывающие взгляды на русского.

Уговорить старика удалось. Наби опустился на корточки и подал знак Серго последовать его примеру. Интересненько, интересненько: что такого им покажут? А может это будет какая-то азартная игра?

Бородач стал собирать деньги, протягивая каждому бубен. Наби и Алеша тоже бросили по трешнице. «Нет, не похоже на игру», —подумал клоун, ожидая с любопытством — что же будет дальше? Все хранили молчание. Хозяин палатки всунул голову за вымазанную жиром занавеску и вытащил ведро, пышущее жаром, — в нем были раскаленные угли. Старик начал деловито выкладывать их длинными щипцами на обожженную землю. Серго заинтригованно наблюдает за странной манипуляцией. Из углей вырисовался огненный круг. Но для чего?

Все незнакомое, а тем более происходящее в загадочной обстановке, предвещает что-то из ряда вон выходящее, напрягает наше внимание.

На лице пожилого чудодея появилось лукавое и таинственное выражение; он извлек из палатки круглую коробку, сделанную из сушеной тыквы, открыл крышку и торопливым движением выковырнул палочкой в огненное кольцо одного за другим трех скорпионов. Зрители подались вперед и что-то негромко залопотали, предвкушая завлекательное зрелище.

Алексей много слышал об этих опасных тварях, жуках не жуках, раках не раках, а вот увидеть довелось только сейчас; он с интересом разглядывал их вблизи; два из этих дьявольских отродий были коричневатого цвета, а один — черного; корпус членистый; скорпионы живо перебирали своими лапками с двойными коготками на концах и при этом слегка взмахивали гибким хвостом. Еще прежде он слышал, что смертельный яд как раз и находится у них на конце хвоста. Действует яд мгновенно.

Скорпионы с древних времен внушают людям мистический ужас. О них ходит множество легенд. В религиозных книгах сказано, что ими заполнена преисподняя.

Насекомые суетливо бегали внутри круга, выставив две устрашающих клешни; приблизясь к огненной преграде, они поворачивали назад, ползли и вновь натыкались на горячее препятствие. Содержатель аттракциона тем временем сдвигал палочкой угли, сокращая окружность. Пристально вглядываясь в пленников, Серго отметил про себя: «А на них, оказывается, зубчатые панцири, как на раках».

Старик знал свое дело: кольцо неумолимо сжималось. В поисках выхода скорпионы начали беспорядочно метаться из стороны в сторону, а когда огненный обруч сделался с тарелку, пленники вдруг застыли, вскинули хвосты и стали размахивать ими; клешни угрожающе раздвигались и сжимались... Видя, что спасения нет, хищники убили себя, вонзив то ли в голову, то ли в спину жало на конце круто согнутого хвоста.

Сеанс окончен. Когда друзья собрались уходить, старик протянул им пузырьки с какой-то жидкостью; Рахимов вежливо отказался. По дороге он сказал, что предлагали им настой на скорпионах, говорят, хорошо помогает от их укусов.

Вечером, перед началом представления Туганов, приветливо улыбаясь, спросил: «Где это Серго так загорел?» Алексей рассказал о скорпионах-самоубийцах.

Борис Александрович ухмыльнулся, — ах, вот как! Об этих ядовитых гадах ему кое-что известно. Их не следует опасаться днем. Днем скорпионы спят где-нибудь под камнями или в норах. На охоту отправляются в темноте. Ползут на своих восьми лапках с раздвинутой клешней...

Неожиданно громко задребезжал вощакинский звонок.

Алексей встрепенулся. Как ни интересно все это, но — пора. Он заспешил к себе в комнатенку, продолжая размышлять о впечатлении, какое оставило увиденное днем и услышанное сейчас.

Машинально проделывая перед зеркалом привычные движения, он обдумывал сказанное Борисом Александровичем. Как же все-таки много он знает! Вот уже в который раз Сергеев ловит себя на мысли о дружеском сближении с ним. Его властно влечет к этому незаурядному человеку, наделенному какой-то притягательной силой.

 

49

15-го августа 1936 года с утра цирк был всполошен словно растревоженный муравейник... Чем же было вызвано волнение? Утром по радио передали и напечатали в газетах сенсационное сообщение Прокуратуры СССР о раскрытом заговоре Зиновьева-Каменева и других троцкистов, которые убили товарища Кирова и вынашивали гнусный замысел уничтожить самого товарища Сталина. Цирк бурлил. Артисты собрались по своей воле и группами тут и там обсуждали новость, возмущались подлостью заговорщиков, отдавали должное бдительности сотрудников НКВД. Сергеев искренне негодовал на злостных врагов народа, дерзнувших посягнуть на жизнь любимого вождя. Уничтожить проклятых гадов, как бешеных собак!

На следующий день состоялось общее собрание работников цирка. На манеже, рядом с барьером был поставлен большой стол, покрытый кумачом. Все сидели на местах. Секретарь партийной группы объявил состав президиума. Туганов, сидевший рядом с Серго, поднялся и вместе с другими названными лицами занял место за столом. Все выступавшие, как заметил Алексей, придавали своим голосам гневно-прокурорский, осуждающий тон. В конце собрания зачитали резолюцию. Коллектив ташкентского цирка требует самого сурового наказания предателям, покушавшимся на жизнь вождя народов товарища Сталина.

Чем дальше, тем острее и острее ощущал Сергеев перемены в настроении людей. В воздухе носилась смутная тревога, напряженное ожидание чего-то значительного.

Под большим секретом Модест Захарович сообщил жильцу о неприязненных отношениях между первыми лицами Республики — секретарем ЦК партии Акмалем Икрамовым и Председателем Совнаркома Узбекской ССР Файзуллой Ходжаевым. Их имена каждый день звучат по радио то по одному поводу, то по другому. Сергеев видел их обоих, когда выезжал на концерт по случаю завершения строительства Буджарской гидростанции. Икрамов ему показался человеком суровым, с лицом крестьянина, одетым в полувоенную форму и сапоги, как многие тогдашние партийцы в подражание Сталину. Ходжаев же, напротив, имел привлекательную внешность, был улыбчив, носил франтоватый костюм. И кто бы мог подумать, что эти люди не терпят друг друга.

Шепотом передавались слухи о массовых арестах, о миллионах крестьян, гибнущих от голода. Интуитивная проницаемость подсказывала Алеше: оттуда, издалека, из Кремля исходит что-то неладное, что-то зловещее; он чуял смущенной душой невидимую опасность, словно кошки и собаки чуют надвигающееся землетрясение. Надо притаиться, нельзя рисковать. Ведь не случайно же Боб давно уже не приглашает его на вечеринки к Тамаре Ханум.

— Тебе же лучше, — ответил старший друг, когда Алексей пришел к нему за новой порцией книг.

  Загадками какими-то стал говорить.

  Береженого, милый мой, бог бережет.

Туганов посерьезнел, усадил приятеля рядом с собой и сказал доверительным тоном:

  Времена, Лёсик, настали страшные. Больно стукачество развилось. Подлые твари пишут-строчат доносы. По ночам десятками увозят в мрачные казематы. Люди не выдерживают инквизиторских пыток и оговаривают самих себя... Смотри, Лесик, будь осторожен. Контролируй каждое свое слово. А лучше вообще держи язык на замке.

 

50

Издавна у Серго вошло в привычку, когда вечером приходил на работу, первым делом подойти к застекленной доске, где вывешивается программа вечернего представления. На этот раз порядок номеров поменяли: почему-то не значился иллюзионист Гарди. А вместо него стояли имена незнакомых артистов.

  Гарди срочно улетел в Ленинград, — пояснил старший униформист. — Пришла телеграмма: погиб его брат.

Вот как... Алексей опечалился: он знал красавца Леонида Иванова. Отличного дрессировщика. Внезапно в его голове мелькнула беспокойная мысль — неужели и впрямь накаркала беду та фотография?..

Сергееву было известно, что Гарди на самом деле Федор Гордеевич. Принадлежит к старинному цирковому роду Ивановых. Из своего отчества «Гордеевич» он и образовал псевдоним «Гарди». С его младшим братом Леонидом Гордеевичем Алеша встречался в цирке Шульца; ему нравился номер Иванова. Статный, белокурый, внешне очень похожий на фотографии Сергея Есенина, Леонид выступал в русском костюме, на манеж въезжал в пролетке, запряженной тройкой пони. Номер свой проводил весело, живо, с улыбкой на губах. Размышляя о гибели дрессировщика, Алексею пришел на память тот странный фотоснимок, который показал ему Бавицкий. Незадолго до Гарди он выступал в этом же цирке. А впервые Бавицкого Лесик увидел еще мальчишкой в цирке родного Воронежа. Тогда же от брата он узнал, что Бавицкий — чревовещатель, что он умеет говорить, не шевеля губами. Диалог артиста с куклой — проказником Андрюшкой — произвел на восьмилетнего мальчонку неизгладимое впечатление. Озорник Андрюшка, сидя на руках своего воспитателя, ввертывал такие потешные реплики, что будущий клоун покатывался со смеху. Но еще уморительнее получилось, когда этот шалун Андрюшка до того надоел артисту, что тот достал из кармана мелочь и сказал: «Здесь четырнадцать копеек. Если ты перестанешь мешать мне, то получишь на мороженое все четырнадцать копеек. Согласен?» — «Ага». И только было начал артист что-то объяснять публике, как непоседа опять вставил смешное словечко. «Ну, все! — рассердился Бавицкии. — Не умеешь себя вести — сиди тут!» И водворил сорванца в сундук. То, что произошло дальше, Лесику показалось верхом комичности. Неожиданно откинулась крышка сундука и оттуда высунулся Андрюха и бойко выкрикнул: «Отдай чичирнадцать копеек!» Вместе со всем цирком Алеша закатился хохотом. «Убирайся на место». Артист тотчас захлопнул крышку. Не прошло и минуты как Андрюшка вновь выскочил из сундука словно чертик из коробочки со своим: «Отдай чичирнадцать копеек...».

В этот раз при встрече в Ташкенте Серго рассказал, как хохотал до слез над проделками Андрюшки. Григорий Сергеевич был искренне растроган. Привел коверного к себе в гримировочную комнату, угостил крепким чаем из термоса, достал альбом и стал показывать фотографии...

Вот тогда-то Алексей и увидел любительский снимок, на котором был запечатлен Л. Г. Иванов. Бавицкии ткнул пальцем в афишу — она висела на заборе позади Леонида. Афиша возвещала о начале гастролей дрессировщика — и сказал:

  Плохая примета...

Серго не понял, к чему относятся эти слова.

  Ну как же непонятно. Афиша-то, видите, вверх ногами висит. К несчастью.

Так и случилось. Гибель произошла, как станет известно позднее, прямо на манеже: Иванова сбросил с себя верблюд. Удар головой о барьер оказался смертельным.

«Вот и не верь после этого в приметы», — сказала Алешина мать.

 

51

Вернулась из поездки по Чарджуйской области вторая бригада узбекских артистов и в их числе Заставников. Ну и, конечно, он не замедлил наведаться к Серго, чему тот искренне обрадовался. Ведь это значит услышать новые рассказы о клоунах прошлых лет, новые байки. Григорий Иванович явился не с пустыми руками: извлек из сумки огромную дыню.

  Учтите, чарджуйская. Лучше не бывает. Нож есть? Ничего, сейчас достану...

И надо же было так случиться, что к сладкому моменту подоспел и Рахимов; с Заставниковым он знаком с давних пор, друг к другу обращаются на «ты». За шутками да побасками трое лакомок не заметили как на узком столике рядом с гримировальными принадлежностями образовалась гора золотистой кожуры.

Вытирая лицо платком, Григорий Иванович рассказал, что во время гастролей встретился с Рахмановым; тихо доживает свой век в Дарган-Ата.

Алексей заметил:

  Я слышал: из местных клоунов он был лучшим.

  Нет, нет, извините, — возразил Наби, — Рахманов не клоун, он... как бы сказать? М-м... Проще говоря, его можно было бы назвать талантливым комиком.

— А мой отчим, таких как Рахманов, величал фарсерами, —вставил Заставников. — Ну, значит, в том смысле, что они разыгрывают фарсы на темы национальной жизни.

  Я о нем много слышал, — спокойно произнес Наби, — но видел только раз мальчишкой. Комик от макушки до пяток. Мог рассмешить даже самого сдержанного зрителя.

Григорий Иванович, вытирая руки платком, продолжил:

  Когда я был молодым, вместе работали. Почти все местные народные комики, и даже таджикские масхарабозы, пользовались сценками, придуманными Рахмановым. Я тоже позаимствовал одну...

Среди людей, близких ему по духу, Серго чувствовал себя свободно, на равных.

  Нельзя ли узнать, что за сценка? — Он переводил широко раскрытые глаза с одного приятеля на другого.

Рахимов подзадоривающе подмигнул старому клоуну:

— Сыграй. Покажи класс.

— Играть, сами понимаете, ни к чему. А вот рассказать — пожалуйста. — Откашлявшись в кулак, Григорий Иванович пояснил:

— Сценка о том, как в старые времена продавали юную девушку в жены старику....

По словам старого клоуна, исполнял он эту сценку с двумя помощниками: один изображал дряхлого сластолюбивого старца, а другой — девушку. Была она под паранджой. Привлекательность номера в тех красочных восхвалениях прелестей будущей жены, какими сопровождалась продажа.

— Все это я, конечно, произносил по-узбекски... Я распалял воображение старца; расписывал, какая у его будущей жены тонкая талия, какая красивая грудь, какие стройные ножки. А личико... Ай-ай-ай!.. Я целовал кончики своих пальцев, смакуя высшее блаженство...

Темпераментный Наби не удержался;

  Тут надо знать тонкости национальной манеры. На базаре у нас опытные торговцы расхваливают свой товар с настоящим искусством. В ходу специфические словечки, жесты, интонации. Поглядишь, послушаешь — спектакль да и только...

Алексей заметил, что Заставников увлекся, вошел в роль, перевоплотился в продавца.

А походка! О, аллах, какая походка! Как будто мотылек пролетел... Покажи, покажи, прелестная Халима своему будущему муженьку как плавно ты ходишь...

Рассказчик в ударе. Вот он уже стал Халимой. Жеманно приподнял двумя пальчиками воображаемое платье, кокетливо прищурил глаза, повел плечиком, завлекающе улыбнулся и неожиданно зашагал-затопал, как солдат на параде...

Серго смотрел на происходящее тем особо пристальным взглядом, каким любой профессионал смотрит на работу коллеги. Интересно, а как же эта история заканчивалась?

— Как заканчивалась? Старик говорил: «Якши, беру... Пускай покажет свое личико...». Халима откидывала паранджу. И все видели мерзкую рожу вот с такими усищами, вот с таким носом... Дед в ужасе попятился и рухнул навзничь... Вот так и кончалось.

Сергеев все еще находился под впечатлением от увиденного и по привычке восстанавливал в памяти подробности. Несомненно одно: удачу сценке приносило то, что игралась она на узбекском языке, для узбекского зрителя. Алексею тоже доводилось отведать вкус большого успеха, когда он произносил на манеже отдельные фразы по-узбекски. Вот почему надо, сказал он себе, энергичней изучать этот язык.

 

52

Прадедовский девиз коммерческого мира — «спрос рождает предложения» — как нельзя более подходил к ситуации, какая сложилась тогда в ташкентском цирке. Частая смена программ требовала от коверного все новых и новых интермедий для заполнения пауз между номерами.

Приходилось пошевеливаться.

Каждого комика — циркового ли, эстрадного ли или кинокомика всегда остро занимает: как примет публика его новую работу? Вызовет ли она смех? В каких местах он может возникать? Ведь создатели этого произведения — автор, режиссер, исполнитель —рассчитывают, что рассмешат тех, кто будет их слушать или смотреть. И наибольшее волнение вызывает самая первая встреча со зрительным залом.

Клоуны старого цирка, когда им случалось впервые выходить на манеж с неопробованной вещью, говаривали: «Идем крестить». И добавляли: «Либо в стремя ногой, либо в пень головой...».

Всякий раз, когда Алексею Сергееву приходилось «крестить» свежеиспеченную заставку, он, с его характером — нерешительным и колеблющимся, с его робостью, отчаянно нервничал, беспокоился, не находил себе места. А вместе с тем разбирал авторский азарт —дойдет—не дойдет? В стремя или в пень? В сущности, тогда в Ташкенте он был предоставлен самому себе и должен был, не надеясь ни на кого, обеспечивать себя добротным материалом. И никого не касалось — где и как он его доставал. А ведь ему только-только исполнилось двадцать лет. И профессионального опыта кот наплакал.

И тем не менее уже тогда он придумывал комические сценки, которые кое-кто из клоунов исполняет и по сей день. В числе таких сценок смешная история о неудачной попытке приложиться к рюмке —«Выпивон», как ее назвал сам Серго.

Итак, во время очередной паузы между номерами клоун подзывал к себе в центр манежа униформиста, который своим внешним видом позволял предположить в нем любителя выпить, и что-то шептал ему на ухо; свое «что-то» он подкреплял выразительным жестом — отсчитывал деньги на пол-литра...

Униформист убегал в главный проход, через который публика заполняет цирк. Серго же тем временем исполнял какую-нибудь акробатическую шутку.

Но вот появлялся униформист. Все в порядке, задание выполнено. Получайте: это — бутылочка, это — сдача, это — стакан.

Предвкушая удовольствие, выпивохи нетерпеливо наполнили стакан. И только было Серго поднес его к губам, как словно из-под земли выросла фигура строгого блюстителя цирковых порядков.

— Это еще что такое! Да вы что! Выпивать на работе!

Дальнейший ход событий убедительно свидетельствует как хорошо владел Сергеев механикой смешного. На мимически выразительном лице застигнутого врасплох любителя спиртного взыграла оскорбленная невинность: «Какая еще выпивка... с чего это вы взяли... Просто я помогаю человеку вымыть руки... Вот, смотрите...». Клоун лил тонкой струйкой божественный напиток в ладони униформиста, который под суровым начальственным взглядом вынужден был и впрямь мыть руки...

С чувством исполненного долга инспектор уходил за кулисы, а почитателям Бахуса только того и надо. На этот раз наливает Серго, а стакан держит униформист. И едва он приготовился выпить, как инспектор манежа — у, что б тебе! — Тут как тут.

Ничего не поделаешь, приходится выкручиваться вновь. Коверный подставляет под струйку руки...

Выражение растерянности на его лице сменялось негодованием, глаза метали молнии: «Да ты что... ты что творишь!... — Шипел он. —Нам же ничего не останется...».

Шипи не шипи, а стакан уже пуст... Инспектор удалился. Клоун проводил его взглядом и дрожащей рукой, звякая от волнения горлышком о край стакана, бережно вылил остаток. Потряс бутылку —а вдруг осталась какая-никакая капля. С надеждой заглянул вовнутрь — нет, ничего, пусто... Ладно, хотя бы этим отведем душу...

Но не тут-то было. Вновь возник хозяин манежа. На клоунской физиономии мука мученическая. Выхода нет. Приходится подставлять руки...

С какой внутренней болью, со скрежетом зубовным глядел коверный как впустую выливаются остатки драгоценной влаги...

Врожденное чувство смешного подсказало комику заключительный штрих, который ставил на этой истории веселую точку.

Незадачливый выпивоха с жадным блаженством обнюхивал свои руки, сохранившие чудесный запах спиртного... Оставалось лишь извлечь из кармана соленый огурец и закусить...

Эта смешная сценка, по первому впечатлению, была всего лишь развлекательной шуткой, на самом же деле она имела свою подспудную антиалкогольную мораль. Зрители, смеясь над злополучными попытками непутевых бедолаг опорожнить стакан, подсознательно делали для себя вывод — дружба с зеленым змием ничего хорошего не сулит.

Сколько бы Сергеев ни придумывал для себя интермедий, все же полностью насытить прожорливый манеж ташкентского цирка было просто невозможно. Приходилось извлекать что-нибудь из накопленных запасов старинных реприз.

Но брал он лишь сюжетную основу, лишь костяк репризы, плотью же облекал собственной; всегда исполнял ее по-своему, чем и отличался от прочих клоунов.

Среди таких реприз запомнилось очевидцам та, в которой Серго изображал атлета-силача. До него эту веселую репризу исполняло несколько поколений комиков.

Еще в начале прошлого столетия, в пору расцвета лондонских мюзик-холлов на их подмостках бытовали пародии на мнимых силачей, которых изображали в карикатурном виде. Комик, выдавая себя за могучего геркулеса, увесил грудь фальшивыми медалями; он пытался поднять увесистую штангу. Она была до того тяжелой, что богатырь-недотепа под ней смешно качался из стороны в сторону на подгибавшихся ногах. Под конец штанга с грохотом падала на землю...

И в этот момент срабатывала одна из составляющих комического — неожиданность.

Могло ли кому-нибудь из публики прийти в голову, что тяжелые болванки на штанге разлетятся вдребезги (их делали из гончарных цветочных горшков). Еще труднее было представить себе, что внутри их находились живые существа — кошки, которые, очумев от страха, панически разбегались в разные стороны...

Каркас этой старинной шутки Серго расцветил собственными комическими деталями, сделав упор на мимической игре. И штанга у него была другой формы: имела на концах «тяжелые металлические шары», которые, падая и разбиваясь, оказывались... арбузами, что особо веселило местную публику.

Интермедий подобного рода, которые принято называть классическими, Алексей Сергеев переиграл за годы, проведенные в Ташкенте, большое количество. И это стало для него богатой школой клоунского мастерства.

 

53

Если бы Алексей Сергеев родился лет на двадцать раньше, ему, несомненно, нашлось бы применение на первых в России киностудиях Ханжонкова или Ермольева, либо в качестве актера-комика, либо гэгмена, то есть человека, придумывающего комические гэги (трюки). Гэгмены ценились.

В его творческой личности счастливо сочетались — способность сочинять смешное и громадное трудолюбие.

Рождать для себя комические сценки сделалось для него профессиональной потребностью, и более того — привычкой.

«Когда долго сидишь на одном месте, как я в Ташкенте, — рассказывал он, — то главная твоя забота — новый репертуар. Ведь программа там часто менялась, и я должен был приспосабливаться: все время выходить на манеж со свежими репризами. Иначе публика отвернется от тебя... Вот почему на уме всегда крутилась одна мысль — что готовить в первую очередь. Дело в том, что в моей сберкассе, — он похлопал себя по лбу, —хранился порядочный запас клоунских номеров: сценок, антре, реприз. Я называю это вкладом до востребования. В нем скопилось полно всего, и то, что видел на манеже у клоунов, и то, что мне рассказывали артисты. Но больше всего в сберкассе было придуманного мной самим. Мне все время приходит в голову что-нибудь веселенькое. Голь, как говорится, на выдумки хитра... — Алексей натянуто улыбнулся, помолчал немного, а затем продолжил ту же мысль. — Вот только задумки мои почти все были пока еще в черновом виде. Я должен был отобрать из них подходящее именно для этой конкретной программы. И отделать до того, что скажешь себе: вот теперь можно выносить на публику...».

В ту пору он еще не записывал свои придумки. Все держал в голове.

Среди черновых замыслов, хранимых на вкладе до востребования, долго лежала без движения идея необычной для цирка сценки, которая впервые увидела свет на манеже ташкентского цирка в конце 1936 года и которую впоследствии клоун будет называть «Малыш», возможно, под впечатлением известного фильма Чарли Чаплина того же названия. Со временем «Малыш» станет одной из самых любимых миниатюр Серго. Быть может потому, что в ней сочеталось характерное для его творчества гармоничное слияние веселого и грустного, что так отвечает потребностям любой человеческой души.

Успех «Малыша» во многом был обусловлен характером образа, созданного Сергеевым; он наделил своего героя искренностью, добротой и человечностью — чертами, которые стали содержанием сценки.

По ее сюжету требовалось участие маленького мальчика. Такого малыша — четырехлетнего Вадика коверный приглядел в семье воздушных гимнастов Силантьевых.

  Я хотел бы попросить у вас... разрешить вашему сыну сыграть со мной в одной сценке, — обратился Серго к отцу Вадика.

  Смотря, что он должен делать.

— А ничего особенного... Все, что делает каждый ребенок в жизни.

— Гарантируете, что с ним ничего не случится... Ну... в том смысле, чтобы пацан не ушибся или там покалечился.

— Конечно, конечно гарантирую... Да вы и сами убедитесь на репетиции. Я договорюсь с директором, чтобы Вадику что-нибудь платили... разово.

Несколько репетиций с мальчиком, с инспектором манежа, с униформистами и сценка вынесена на суд зрителей.

Воспроизвожу «Малыша» по воспоминаниям очевидцев.

Итак, в паузе между номерами на манеж выбегал вприпрыжку мальчуган с воздушным шариком в руке. Его неуместное вторжение было явным расстройством цирковых порядков.

— Это еще что такое! — говорил своим грозным голосом инспектор манежа. — Сейчас же убрать!..

Выполняя приказание, один из униформистов (рассказывали, что Сергеев для этой цели выбрал парня-верзилу с угрюмой внешностью) хватал ребенка за руку и грубо волок к выходу...

Интуиция подсказала автору сценки, что присутствие здесь в этот момент инспектора нарушит логику дальнейших событий, и потому тот, как было условлено, удалялся аа кулисы.

Тем временем из бокового прохода появлялся Серго, натура свободолюбивая и нетерпимая к любому насилию, тем более по отношению к ребенку. Он отнимал у грубияна карапуза и утешающе гладил его по головке...

Следующее за тем действие вызывало умиленные улыбки всего цирка. Серго, этому простодушному лопуху, взбрело в голову сделать мальчику прическу. Он усаживал малявку на барьер, затыкал ему под воротник свой платок, как в парикмахерской, и принимался орудовать гребенкой. Нет, он не причесывал, а вдохновенно творил, словно создавал великое произведение искусства. В каждом движении —претензия на изящество, что придавало его действиям комичность. Начесывал челку. Отходил назад, оценивая свою работу, щурился, склонял голову то влево, то вправо, точно завзятый художник, который придирчиво вглядывается со стороны в созданную им картину.

Нет, челка — не то, лучше сделать боковой пробор... И вновь пристальное разглядывание того, что получилось. Не устраивала вдохновенного созидателя и эта прическа. Пожалуй, более всего малышу к лицу прямой пробор. Да, да, конечно, только прямой...

В конце концов увлеченный парикмахер вновь возвращался к челке. Теперь осталось поставить последнюю точку. Клоун сдергивал с детской шеи платок, стряхивал как полагается с плеч остатки волос, затем извлекал из глубин своего кармана флакон одеколона с распылителем и резиновой грушей (подобная вещь в ту пору была широко распространена в парикмахерских и в домашнем обиходе) и наодеколонивал мальчонку. Не забывал и себя: опрыскивался и неожиданно широко раскрыл рот, направив вовнутрь ароматную струю спиртного. Каким блаженством сияло его лицо!

И тут некстати появлялся инспектор манежа.

— Как! Он еще здесь! Прочь! Убрать!

К малышу устремлялось трое униформистов. Серго подхватывал ребенка на руки и, ловко увертываясь от преследователей, одурачивая их, носился по арене, делая обманные финты, взахлеб веселя сочувствующую ему публику.

Мог ли кто ожидать, что спасаясь от погони, клоун вдруг перемахнет через барьер и проворно посадит ребенка на колени полнотелой зрительницы в первом ряду...

Униформисты застывали в недоумении, не зная, что делать... На манеже нарушителя уже нет, а до тех, кто находится на местах, им дела нет...

На этом, однако, сценка не заканчивалась. Серго усаживался на барьер напротив женщины с ребенком и глядел на них кротко, ласково, с отцовской нежностью. И молчал. Долго молчал, вновь показав себя мастером красноречивой паузы. А публика тихо, тихо улыбалась. Это был счастливый момент полного слияния актера со зрительным залом.

Потом клоун простирал руки к ташкентской мадонне и произносил по-узбекски задушевным голосом всего одно слово: «Мамулечка!..»

Рассказывали, что цирк в этом месте взрывался хохотом.

Художественная ценность миниатюр Алексея Сергеева заключалась в его умении мимически впечатляюще передавать эмоциональное состояние своего героя. Зрители отлично понимали, что именно переживает в данную минуту этот обаятельный бедолага. Только что испытанное чувство гор] кой досады от того, что нечаянно раздавил вещь, принадлежащую ребенку, сменялось спасительной мыслью — сделать новый воздушный шарик...

И тут пантомимическое искусство Алексея Сергеева достигало вершины. Шарик должен был возникнуть «из ничего». Клоун набирал полную грудь воздуха и принимался надувать воображаемый шар... И тот круглился, рос, делался все больше и больше — и зрителям, благодаря виртуозной пантомимической технике, это было хорошо видно.

Лицо коверного светилось радостью, сейчас он вручит мальчонке замену. Подожди, дружочек, подожди, еще немножко подую и играй, сколько влезет с новым шариком... Смотри, вот он, какой большой, какой красивый, так и рвется в небо, пытаясь утянуть за собой и клоуна-чудака... Если добавить еще чуток воздуха, он и впрямь сможет унести человека ввысь.

Клоун, этот легкомысленный простак, вечный неудачник, перестарался и на этот раз — шарик вдруг с треском лопался. Возникло, как говорили, полное ощущение пустоты.

Серго вот-вот расплачется, как глубоко обиженный ребенок...

«Малыш» — большая творческая удача артиста. По сути дела, это был маленький спектакль, талантливо придуманный, вдохновенно срежиссированный и сыгранный клоуном Серго.

 

54

В сентябре, незадолго до открытия сезона, погода неожиданно испортилась. Всегда такое приветливое ташкентское солнце, заливавшее город светом и теплом, укрылось где-то за тучами, пошли дожди, как говорили местные жители, раньше своего времени. Ветер срывал с деревьев листья, размоченные дождем, они устилали улицы.

Придя утром в цирк, Алексей узнал новость — приехал художественный руководитель, зовут его Александр Иванович, фамилия Вольный.

Серго впервые увидел его в Красном уголке, он сидел, окруженный артистами и о чем-то рассказывал. Тихо, не привлекая внимания, Серго подошел сзади. Худрук делился московскими новостями. В цирке на Цветном бульваре ему очень понравились многие номера, о каких прежде не доводилось слышать: лихие канатоходцы Цовкра, молодые ребята откуда-то с Кавказа, восхищают публику своими трюками и своим огневым темпераментом; превосходный акробатический номер Георгия Петровского с очаровательной девчушкой лет семи-восьми. Сильнейшее впечатление произвел воздушный аттракцион Бараненко. Это что-то особенное! Тонкие губы худрука тронула восторженная улыбка:

  Оркестр играет «Марш авиаторов», а под куполом летает настоящий двухкрылый самолетик, а под ним работают два гимнаста в белых комбинезонах пилотов.  Потрясающее зрелище!

  Это не тот ли Алешка Бараненко, одессит, — ввернул отец сестер Сербиных, — ну ... который полет с батутом работал?

— Да, говорили, тот самый...

Вольный добавил, что в московской программе полный фурор производит своей оригинальностью клоун Карандаш.

  Слыхал, слыхал про него, — заметил эквилибрист Вася Земенко. — Очень хвалят.

Все это, конечно, интересно, но надо идти репетировать с осликами. Направляясь на конюшню, коверный размышлял о худруке: он показался, на первый взгляд, каким-то несолидным; внешность заурядная, лицо рабочего, широкий нос, большие узкие губы, тяжелый подбородок, глаза карие, а вот взгляд очень проницательный. Ну, что ж, посмотрим как поведет себя: не станет вмешиваться в его, Алеши, работу, руководи себе сколько угодно...

Вскоре Серго узнал, что Александр Иванович к тому же еще и артист. На рекламном щите у входа в цирк было написано: «Сегодня и ежедневно сатирическое обозрение города Ташкента. Исполнители: Е. А. Правдива и А. И. Вольный».

Во время премьеры, когда в цирке по обыкновению воцаряется приподнятое настроение, коверный сидел на барьере и с интересом наблюдал как Вольный вместе со своей партнершей разыгрывали обозрение, оснащенное целой горой бутафории. Обозрение было хлестким, осмеивались многие изъяны местного быта. Актуальность сатирических обличений вызывала веселое оживление в зрительном зале.

Правдива представала в роли белого клоуна, а Вольный — рыжего; он очень старался смешить, однако, на взгляд Серго, получалось у него это довольно слабо. Прав-дина же произвела сильное впечатление. Женщина видная, представительная, ступала, несмотря на крупную фигуру, легко, плавно; жесты широкие, округлые, красивый грудной голос. Полное доверие публики. На манеже королева да и только. Туганов потом скажет, что до цирка Елена Анатольевна служила в драматическом театре, была там на первых ролях.

Когда премьерная горячка улеглась и представление вошло в свою колею, Серго стал замечать во время исполнения своих интермедий партнершу Вольного, — она стояла всякий раз в боковом проходе и наблюдала за ним внимательным взглядом своих умных глаз. А вскоре и вне манежа Алеша стал ловить на себе изучающий взор этой женщины. И если их глаза встречались, она приветливо улыбалась ему. Интуиция подсказала Алеше, что своей работой на кругу манежа он расположил к себе «римскую матрону», как шутливо назвал ее Туганов. Быть может, к тому что он, Серго, понравился ей как актер-комик, добавились и нерастраченные материнские чувства.

Брак Елены Анатольевны с Вольным был бездетным. И это омрачало их семейную жизнь. Женщина верующая, жалостливая, она носила в себе тоску материнства. По всей вероятности именно это и побудило ее проникнуться заботой о молоденьком коверном, масштаб дарования которого угадала актерским чутьем.

Алеша казался ей беззащитным и слабым; в ее представлении он был мальчик, целомудренный и простой, как полевая ромашка. В разговоре с мужем она назвала Серго птенцом.

  Никакой он не птенец, — возразил Александр Иванович, — ты заблуждаешься на его счет. Этот малый тихий-тихий, но упорный, очень упорный. По моим наблюдениям,   в этом   «птенце», как ты изволила назвать его, робость уживается с какой-то удивительной самоуверенностью. Я замечал, как сильна в твоем птенчике потребность видеть, какое впечатление он производит... Ему, видишь ли, нравится слышать похвалы в свой адрес.

Елена Анатольевна всплеснула руками:

— Господи, скажешь тоже, какому же актеру не льстит похвала, да немногие удостаиваются искренних добрых слов в свой адрес.

  А тебе не приходило в голову, что твое настырное внимание может быть парню в тягость.

— Неужели сам не видишь как беззащитна эта неприкаянная душа. Пойми, мальчик нуждается в поддержке. Ведь он не получил никакого воспитания... Помнишь, прошлой осенью мы гостили у моих под Калугой и папа при нас привил дичок. Он тогда еще сказал: «Лучшие яблони в моем саду привиты на дичках...».

Александр Иванович сказал с легкой укоризной в голосе:

  Не пойму, о чем ты.

  В моих глазах этот юноша — дичок. И наш долг привить ему ветку с окультуренного дерева.

— Лена, а не кажется ли тебе, что ты перегибаешь палку.

  Нисколько. Ты же сам удивлялся: «Откуда у самоучки такое глубокое чувство правды». Не твои ли слова, что он наделен абсолютной органикой, что у него все идет от природного нутра. А я еще тогда добавила: «Это у него от Всевышнего». Когда я в первый раз увидела его на арене, я сказала себе: «Вот клоун так клоун: веселый, ловкий, человечный...». И знаешь, я нахожу, что некоторые его сценки — настоящие перлы клоунады. — Глаза Елены Анатольевны вспыхнули воодушевлением. — Этот славный юноша — настоящая жемчужина... Но только пока еще в раковине. — Мы обязаны помочь ему раскрыться.

  Парень и без твоих забот успешно процветает.

— Как знаешь. А я приму участие в его судьбе, помогу выявить свои духовные силы.

Как-то раз Елена Анатольевна зашла в гримировочную комнату Серго, неопрятный вид ее привел актрису в смущение. Все вещи разбросаны как попало; на столе огрызки, крошки, коробка с гримом засыпана пудрой, слой пудры и на зеркале, немытая посуда, пол в окурках. А воздух... Проветривалась ли эта комната хоть раз. Бог ты мой, и как только совмещается в одном лице такой талант и такая неряшливость...

Русые брови женщины сошлись на переносице, она глядела на комнату тяжелым взглядом, соображала — как поступить?.. Сделать замечание самой или сказать Саше, чтобы он деликатно поговорил с ним? Но ведь может и обидеться: мальчик он самолюбивый, вдруг отреагирует болезненно...

Однако поразмыслив, решила не говорить никому. Подогрела на плитке воды, вымыла пол, убралась на столе, вынесла мусор — одних консервных банок из-под бычков в томате и крабов набралось по всем углам полведра.

А хозяин комнаты похоже и не заметил даже, что у него кто-то навел порядок. Подумал: наверно уборщица.

Какое-то время спустя Елене Анатольевне снова пришлось приняться за уборку в гримировочной клоуна, который на этот раз застал ее в согнутом положении, с мокрой тряпкой в руках, с подвернутой юбкой и оголенными ногами и смутился так сильно, что попятился, наткнулся на дверной косяк и в ужасном замешательстве вылетел в проход...

После того он долго стеснялся встречаться со своей покровительницей: в его сознании не укладывалось — как такая солидная дама решилась мыть у него полы... Ему было стыдно. И если случайно сталкивался с ней, не знал, куда глаза девать.

Этот случай послужил Алеше наглядным уроком. Впрочем, следует признать, что полностью излечиться от неопрятности Сергееву так и не удалось.

Спустя какое-то время Правдина усадила молодого артиста подле себя в первом ряду пустого в этот час цирка и стала расспрашивать о его детстве, о родителях, кто повлиял на решение стать клоуном? Кого считает своим учителем? Ах, Сима, Семена Ивановича Маслюкова. Да, да, знакомы. Великолепный клоун. Он и нам помогал. Между прочим, у вас есть что-то общее. Вероятно, естественный юмор.

Она достала из сумочки зеркальце, посмотрелась в него, смахнула с ресницы соринку и спросила: «А не хотелось бы ему работать в театре?»

  А зачем? Мне и здесь нравится... Елена Анатольевна смущенно улыбнулась:

  Ну, как сказать... В театре для комика больше возможности. Например, хорошо представляю себе, каким превосходным были бы вы Митрофанушкой в «Недоросле»... Или вот: шекспировская «Двенадцатая ночь» — роль сэра Эндрю Эгьючека написана будто специально для вас...

Она внимательно заглянула ему в глаза — какое впечатление произвели ее слова? Ей хотелось возбудить интерес даровитого мальчика к театру. Она сказала, что каждый спектакль — это в своем роде школа жизни. Это открытие новых сторон человеческих взаимоотношений. Это, заметьте себе, конфликт — столкновения характеров. А что может быть интереснее этого.

Сергеев сказал, пытаясь придать своим словам шутливый тон:

— Если в театре так хорошо, почему же вы его оставили?..

«А он может быть и колючим», — не без смущения подумала она, а вслух сказала с кроткой улыбкой:

  Это, знаете ли, другое дело... Я вышла замуж за эстрадного артиста. Пришлось менять жанр... И тем не менее, театр я нисколько не разлюбила. Еще до того, как окончить театральную школу, я в ваши годы всякий раз возвращалась из театра обогащенной духовно...

Елена Анатольевна поднялась и встала перед собеседником.

  Вот что хочу предложить вам: в понедельник цирк выходной. В этот день в русском театре идет «На дне». Видели?.. Ну тем более. Вещь восхитительная. Хотите, присоединяйтесь. Вощакин устроит пропуск.

В понедельник к их компании присоединился еще и Туганов.

Коллективный поход скрепил дружбу, которая будет иметь продолжение.

 

55

Сразу же после новогодних представлений Александр Иванович Вольный начал репетировать «Сказку о попе и работнике его Балде» — спектакль, посвященный столетию со дня смерти А. С. Пушкина.

Это памятное событие отмечалось во всем мире и с особым размахом в России. В ознаменование этой даты было начато издание Полного собрания сочинений Пушкина в 17 томах. В прессе широко публиковались статьи, очерки, эссе о жизни и творчестве великого художника слова. Едва ли не все театры подготовили спектакли, посвященные родоначальнику новой русской литературы. Выходили в свет ноты сочинений М. И. Глинки, П. И. Чайковского, М. П. Мусоргского, Н. А. Римского-Корсакова и современных композиторов на сюжеты пушкинских произведений. Портреты гения отечественной культуры воспроизводились в самом различном виде, в том числе на почтовых марках и на обложках школьных тетрадей.

Постановочный коллектив, возглавляемый Вольным, работал над «Сказкой» увлеченно, с подъемом. Художественный руководитель ташкентского цирка был одним из тех немногих, кто в первой половине тридцатых годов открывал эру цирковой режиссуры. С этого времени фигура режиссера-постановщика становится неотъемлемой от творческой жизни нашей арены. Правой рукой Александра Ивановича был Туганов, охарактеризованный А. И. Вольным в своих воспоминаниях как «Обаятельный, располагающий к себе человек, с которым удивительно легко работалось». Борис Александрович был не только соавтором и сопостановщиком пантомимы, но и предстал в роли Балды. Попадью играла Е. А. Правдина.

«Действие сказки разворачивалось по-цирковому, - вспоминает мемуарист. — В пантомиме было много фантазии, неожиданных трюков. Получился красочный, подлинно феерический спектакль», успеху которого «Мы были обязаны Алеше Сергееву». Ему была поручена роль попа. Хотя, казалось бы, кому, как не первому комику создать образ Балды. Однако в том, что Серго досталась роль попа, был свой резон, который объяснялся антирелигиозным настроем общества: слишком долго и настойчиво вдалбливалась в сознание людей «сталинской эпохи» атеистическая пропаганда. По убеждению режиссуры, поп должен быть комичным, достойным осмеяния.

«В образе попа Серго вообще был незабываем, - читаем в мемуарах Вольного, — не только потому, что его репризы не могли скопировать другие, хотя многие и пытались, но и потому, что даже сам не мог в точности повторить себя вчерашнего, выступавшего в этой же самой роли... Он был великим мастером экспромта... Каждый вечер Серго поражал нас какой-нибудь неожиданностью, не предусмотренной ни сценарием, ни режиссерским планом... Талантливо было все, что бы он ни делал».*

*А. Вольный. «Манеж вблизи» в сб. «Встречи с цирковым прошлым», М., 1990, стр. 429. 230

К примеру сказать, комическая игра с посохом — символом духовной власти священнослужителей. Сергеев приделал к посоху, в виде набалдашника, резиновую грушу,! которой попадал то себе в нос, то попадье, то убивал посохом клопа, то потешно зацеплялся им за одежду.

В особенности ярко проводил артист заключительную сцену, которая в постановочной экспликации называлась «Расплата». Диктор читал пушкинские строки:

«...Поп, завидя Балду, вскакивает.

За попадью прячется,

Со страху корячится...

Балда его тут отыскал,

Платы требовать стал.

Бедный поп

Подставил лоб,

С первого щелчка

Прыгнул поп...»

Глагол «прыгнул» постановщики истолковали по-цирковому. Получив щелчок, поп, как пишет Вольный, закрутил «через весь манеж совершенно немыслимую акробатическую «окрошку» из флик-фляков, сальто, целого набора комических трюков и, заканчивая комбинацию, с высоты заключительного сальто плашмя шлепался на опилки. Зал стонал от восторга и разражался подлинной овацией».

После второго щелчка на поповском лбу вырастала огромная багровая шишка. Для третьего щелчка постановщики придумали из ряда вон выходящий фортель. ташкентский цирк имел необыкновенное расположение окон: они были устроены почти над землей. Эту-то особенность и использовала режиссура. От третьего щелчка комичный попик с жиденькой рыжей бороденкой, которая смешно тряслась от жуткого страха, улетал посредством нехитрого приспособления не до потолка как у Пушкина в сказке, а прямиком в открытое окно. При этом тромбонист в оркестре движением кулисы своего инструмента издавал пронзительное глиссандо, усиливая комический эффект.

Свое воспоминание о постановке «Сказки о попе и работнике его Балде» Вольный заканчивает так: «Серго придавал особый блеск нашей работе. Представление шло около трех часов, и зал всегда был переполнен. Многие приходили на него по нескольку раз, чтобы снова увидеть Серго».

 

56

В пятницу, закончив репетицию с танцорками, Туганов с загадочной улыбкой взял своего подопечного за руку и повел в пустой в этот час Красный уголок.

— У меня к тебе серьезный разговор, — сказал он, присев на край большого стола, покрытого кумачом, заставив и Алешу устроиться рядом. — Твои успехи с ишаками навели меня на одно соображение.

  Соображение? Какое же?

  Подумай сам, сейчас ты кто? Рядовой артист. Допускаю, что приличный. А вот если бы ты серьезно задался целью создать крупный клоунский номер с большой разнообразной группой животных, то я уверен, даже убежден, что мог бы стать именитым гастролером. У тебя есть для этого все возможности.

Сергеев видел: на этот раз Боб говорил без ерничания, понимал, что от него ждут ответа.

— Так для такого дела сколько животных понадобится.

  Чудак человек, да разве это препятствие. Вон Анатолий Леонидович Дуров начинал с одним поросенком, а чего достиг!...

Слова старшего друга озадачили. Все это так неожиданно. Ведь он, Алексей, мечтал всего-навсего стать клоуном у ковра. И стал. И, кажись, неплохим. О большем же никогда и не помышлял. И вдруг — нате вам — гастролер...

Борис немного досадует, что не удалось внушить пареньку такую ясную для него самого мысль о переходе в более высокий ранг. На Алешином лице он прочитал смущение, растерянность, какое-то замешательство и поспешил подкрепить свое соображение новым доводом.

  Помнишь, прошлой зимой выступал тут у нас Золло... Ты, конечно, видел, какими буквами на афишах писали его фамилию и какими внизу твою...

Коверный сделал кислую гримасу. Аттракцион клоуна-дрессировщика Золло, несмотря на то, что занимал целое отделение, несмотря на то, что на манеже появлялись, сменяя друг друга, самые различные животные, к слову сказать, хорошо выдрессированные, тем не менее содержание аттракциона было не в его, Алешином вкусе. Там что? Там клоунский костюм, клоунский грим, а сама-то работа обычная, традиционные трюки, как у всех дрессировщиков, ничего комического.

  Нет, таким как Золло быть не хочу.

— Боже мой, ну так будь таким, как Серго. Я тебе о чем толкую? Пошевели соображалкой, я говорю о том, чтобы ты рос творчески, чтобы стремился достичь положения на цирковом поприще... Я ему о большом, о высоком, а он... Э-э...

Рассерженный и огорченный Борис сполз со стола, покосился на портрет вождя и сказал в сердцах:

  Видать не в коня корм... И покинул Красный уголок.

На Сергеева это подействовало удручающе. Недовольный собой подумал: Зачем обидел хорошего человека. Ему, дураку, добра желают, а он еще кочевряжится... Дубина стоеросовая!..

Чувство досады приулеглось, когда Серго заперся у себя в гримировочной и предался размышлению о сказанном Бобом. Именитый гастролер... Подумать только! А хочется ли ему добиваться этого? Заманчиво, конечно, очень заманчиво. Каждый артист в той или иной мере честолюбив. А разве он исключение? Гастролер как-никак - первое лицо в любой цирковой программе. Аршинные буквы на афише. Гастролер делает сборы, ему, стало быть, почет и уважение. «А как вы считаете, Алексей Иванович?»... «Алексей Иванович, вы не против?... «Алексей Иванович, пожалуйста, автограф...». Чудно, право... Почет-то кому не сладок. Но с другой стороны — ответственность какая. На тебе висит огромное хозяйство — и ты за все в ответе... В твоем распоряжении столько людей, столько животных... А взять переезды из города в город, особенно хлопотные в зимнее время. Ни тебе сна, ни тебе покоя... Погрузка в вагоны, корма, болезни твоих подопечных, а хуже того — падеж... Ты ломал голову, придумывал смешные трюки, долго репетировал и вдруг — бац! И все твои труды коту под хвост... А ко всему тому ты должен быть отличным организатором, администратором, дипломатом. По плечу ли все это ему, Алеше?.. Вопрос... И привлекает, и страшит. Так что же, братец, Алексей Иванович, будешь карабкаться на эту скользкую гору? Ох, не знаю... не знаю...

 

57

Двадцать третьего февраля 1937 года Ташкентский цирк давал шефское представление для красноармейцев местного гарнизона.

Серго решил опробовать на отзывчивой публике новую сценку с Арой — «Упрямый осел». И хотя сценка еще не совсем доработана, да уж очень подходящий случай подвернулся: военные и дети — лучшие зрители для проверки номеров, содержащих юмор. Предварительно, как повелось, он попросил Боба посмотреть номер свежим глазом и, конечно же, сделать замечания.

Приняли сценку сверх ожидания хорошо. Смех вспыхивал даже в тех местах, на которые клоун и не рассчитывал. Делясь своими впечатлениями, балетмейстер, по привычке, машинально снимал с пальца и вновь надевал серебряный перстень. Алеша благодарно вслушивался в каждое слово авторитета, который подробно разбирал допущенные промахи. Они стояли за кулисами в центре перекрестка, того самого, где скрещиваются четыре пути-дороги: одна — прямиком на манеж, противоположная — на конюшню и две в боковые — левый и правый — проходы.

Перекресток — излюбленное место циркового народца. Каждый знает: во время представления здесь не принято громко разговаривать и, понятное дело, нельзя мешать готовящимся к выходу на манеж. Здесь всегда специфический запах — смесь человеческого пота, сена, навоза, бензина для факелов; здесь обмениваются новостями; здесь складываются мнения. В этом проходе ташкентского цирка стояли — каждый в свое время — все знаменитости арены: Анатолий и Владимир Дуровы, чемпион мира Иван Поддубный, самые популярные музыкальные клоуны Бим-Бом, статный, как Аполлон, Василий Соболевский, мудрый мастер Лапиадо, необузданный «шут его величества народа» Виталий Лазаренко — всех и не перечесть. К друзьям подошел Александр Иванович:

— Вот удача, застал вас вместе. — Лицо Вольного было озабоченным. — Мы с моей благоверной имеем честь пригласить вас завтра к нам на обед.

Туганов оживился. Глаза озорновато блеснули:

  Приглашение принято с благодарностью. Полагаю форма одежды, соответствующая торжеству, — фраки, смокинги, белые бабочки.

Все трое улыбнулись невесть какой шутке. Серго спросил:

  А в каком часу?

  Желательно к трем.

  А кто будет еще? — осведомился Борис.

— Вас двое, нас двое и Вощакин... Посидим, покалякаем «за жизнь», как говорят в Одессе.

— И разойдемся без милиции и без протокола, — ёрнически ввернул Боб.

За те двадцать два года, что Алексей Сергеев прожил на свете, он впервые приглашен на обед.

В новом костюме, при галстуке, аккуратно причесан, Алеша зашел за приятелем, но того не оказалось дома. Вот незадача! Ну до чего же неохота появляться у них одному. На него опять напала эта проклятущая стеснительность.

Может дождаться его у входа во двор? Но ведь сказано же было к трем, а сейчас уже без семи три. Подожду еще пять минут. А не появится, так пойду...

Флигель, в котором поселили Вольных, располагался в глубине двора. Под раскидистым тутовым деревом ватага пацанов, сидя на корточках, играла в альчики. Алеша улыбнулся: точно такими же разноцветно окрашенными костяшками играл в детстве и он, впадая в такой азарт, что забывал обо всем на свете.

Коверного узнали. Мальчишки вскочили на ноги и, обожающе пялясь на любимца, проводили до самых дверей. Мода на автографы еще не пришла сюда, не то пришлось бы опоздать.

Входить надо было через сени; они же, как и у большинства, служили и кухней. Сквозь приотворенную дверь слышалось характерное гудение примуса. Алешине обоняние уловило густой запах варева, смешанный с тяжелым духом сжигаемого керосина. Войдя, он увидел под большой кастрюлей свечение голубоватого пламени. Схожим образом в ту пору шипели, изрыгая керосиновую вонь, примуса в тысячах тысяч других квартир по всей огромной стране.

Елена Анатольевна встретила гостя радостным возгласом: «О-о-о!» Отошла от стола, на котором расставляла закуски, и, светясь улыбкой, шагнула навстречу.

  А Борис Александрович? Разве вы не вместе? Алексей пожал плечами:

— Я заходил... Не знаю... Почему-то его не было дома. И в этот момент он увидел Вощакина, тот сидел на

кушетке, вальяжно откинувшись к стене. От встречи в необычной обстановке Сергеев оробел, глуповато улыбнулся начальству и поздоровался вежливым кивком.

Супруги Вольные познакомились с Вощакиным в Самаре, где вместе работали в Театре сатиры Средне-Волжского краевого управления зрелищными предприятиями. Вощакин и пригласил их сюда, в Ташкент. Теперь и Александр Иванович, подобно Туганову, стал завсегдатаем директорского кабинета.

Из дверей соседней комнаты вышел хозяин, завязывая на ходу галстук. Он тоже осведомился:

— А где товарищ Туганов? Вощакин высказал предположение:

  Видать, что-то его задержало.

— Ничего, ничего, подождем..., — любезно произнесла Елена Анатольевна и вышла в сени. А следом и Вольный.

Без старшего друга Алексей чувствовал себя неуютно. Хозяева отсутствуют, директор молчит, занят газетой. Что могло задержать его? — гадал Серго, поглядывая в окно. Ведь он такой аккуратист; без серьезной причины не позволил бы себе так сильно опоздать... Уж не произошло ли что? Внезапно его охватило чувство тревоги. А вдруг несчастный случай.

Вошел с блюдом холодца в руках Александр Иванович. Чтобы как-то заполнить неловкую паузу, он вынул из чемодана что-то завернутое в газету.

  Познакомьтесь пока с моей коллекцией, — он развернул сверток и разложил на кушетке перед директором кипу художественных открыток. Затем придвинул стул и жестом пригласил коверного подсесть. — Я собираю не всякие, — пояснил он, — а только такие, на которых выразительно изображено человеческое лицо. Меня вообще интересует физиогномика, ну ... то есть учение о связи внутренних свойств людей с их внешним обликом.

— А зачем это вам?, — спросил Вощакин.

  Как «зачем»... Каждая открытка, лежащая тут — это школа, школа эмоций, школа ну... мимической передачи чувств. — Вольный поднял открытку и поднес к глазам директора. — Вот, поглядите, репродукция с картины Репина «Иван Грозный и сын его Иван».

Обратите внимание на глаза царя-убийцы... Ужас совершенного... Ну, разве не школа мимики... Вам, мой юный друг, особо полезно поучиться у великих художников.

Директор цирка подтянул рукав, часы на его запястье показывали три тридцать. Вот так клюква: стол накрыт, нее готово, а к трапезе не приступишь. Ожидание всегда тяготило Алексея, а тем более такое как это — неопределенное — придет, не придет...

Александр Иванович понял: открытки не интересуют знатного гостя. Приходится спасать положение. О чем повести речь? Ну, конечно же, о том, что занимает всех - о событиях в Испании. Об этом писали тогда все газеты, об этом с утра допоздна говорило радио: мятежные гарнизоны... стойкость республиканцев... Бои под Мадридом... Интернациональные бригады... участие в боевых операциях наших летчиков-добровольцев.

Хозяйка ввела в комнату третьего гостя, встреченного гулом добродушного порицания. Елена Анатольевна, оценивающе оглядела стол — все ли как должно? — и, обратясь к мужу, произнесла:

  Все, все. Закончили. Прошу садиться... Алексей Иванович вот сюда, рядышком со мной.

Усаживаясь, Вощакин спросил у Туганова панибратски:

  Вы почему это, милейший, изволили так опоздать?

Борис не спешил с ответом. Снял с головы берет, поискал глазами, куда бы его определить? И кинул на кушетку. Он один еще не сел за стол; достал из-под мышки сверток и неторопливо стал разворачивать. Все с интересом наблюдали за его действиями. В руках у Туганова оказалась стопка одинаковых книг в оранжевом переплете. Он театрально поклонился присутствующим и, паясничая, изрек:

  Тысячу извинений, миллион пардонов... Хорошо понимаю, что омрачил званый обед, но никак, прошу поверить, никак не смог уложиться к трем... — Он сел на свободный стул, все еще держа книги в руках. — Когда узнаете причину безобразного опоздания, то, надеюсь, милостиво простите меня, аз много грешного... Вот, — Боб выставил руки с книгами, — вот виновники моего опоздания. — Он погладил книги с дурашливой нежностью, — горяченькие, с пылу с жару...  В магазины еще не поступили. Пришлось, знаете ли,  ехать на базу.  А там — волынка: за наличные не отпускают. По счастью, на базе оказался знакомый директор. В счет заказа в его магазин и удалось заполучить.

Туганов преподнес по экземпляру: Елене Анатольевне, Вощакину, Сергееву, а четвертый оставил у себя.

Алеша с интересом разглядывал изящно оформленную обложку книги. В центре - круг, образованный из надписи: Д. АЛЬПЕРОВ «НА АРЕНЕ СТАРОГО ЦИРКА». Внутри круга вытеснен синий клоунский колпак. Поместив заглавие в круг, художник, по всей вероятности, имел в виду барьер манежа. В самом низу обложки значилось: ГОСЛИТИЗДАТ, 1936.

Елена Анатольевна прижала книгу к груди и, сияя улыбкой довольства, сказала, обращаясь к балетмейстеру:

— Хотя до Прощеного воскресения еще далековато, тем не менее, считайте себя прощенным... Большое спасибо за приятный подарок... Господи, да что же никто не ест... Угощайтесь чем бог послал. Как в пословице говорится: «Дорога славна ездоками, а обед — едоками»...

Обилие закусок на столе удивило Алексея. Это в нынешнее-то время, когда трудности с продуктами, а тут такое роскошество.

Вольный поднялся и стал разливать в стаканы и пластмассовые кружки золотистое столовое вино. Гости накладывали себе в тарелки закуску.

Подобно тому, как это всегда бывало на вечеринках у Тамары Ханум, Борис взял на себя роль тамады. Постучав ложечкой по стакану, он сказал:

  Первым делом предлагаю выпить во здравие хлебосольной хозяйки, очаровательной Елены Анатольевны, устроившей нам, одиноким бродягам, столь шикарное пиршество. Виват! Ваше здоровье, мадам!

Все потянулись чокаться с обаятельной женщиной.

  Рекомендую, товарищи, грузинское лобио с орехами, — Александр Иванович кивнул на стеклянную посудину. — Фирменное блюдо моей благоверной...

Какие-то минуты все были поглощены едой. Александр Иванович потянулся за книгой, которая лежала возле жены, взглянул на обложку и сказал, дожевывая, что он — большой любитель мемуаров и что прочтет книгу с величайшим удовольствием. Ведь ему посчастливилось в минувшем году познакомиться с Альперовым.

  Дмитрий Сергеевич, скажу вам, человек симпатичнейший и необычайно доброжелательно настроен к новичкам... Мы дважды беседовали; цирк он знает досконально — живая энциклопедия. Я получил от него уйму советов.

  Что-то густо пошел нынче цирк, — сказал Вощакин, накладывая в тарелку салат, залитый сметаной и украшенный веточками петрушки. — Только что мы посмотрели фильм «Цирк» и вот вам — книга о цирке.

— Не знаю как на кого, а на меня эта картина произвела неизгладимое впечатление, — поддержала директора Елена Анатольевна, подцепив вилкой розовый ломтик ветчины и положив его в тарелку Алеши. — Восхитительный фильм. И актеры — один к одному, что Любовь Орлова, что Столяров, что Мельникова... А какой привлекательный образ директора цирка, — она одарила Вощакина самой обольстительной из своих улыбок, — создал Володин из Театра оперетты. Ой, да все на высоте.

  А музыка-то, музыка, — воскликнул Туганов. — Дунаевский превзошел самого себя. Что ни мелодия, то — шлягер. — Он мечтательно заулыбался и, прищурясь, добавил: — Я уже нацелился на «Лунный вальс». В ближайшее же время сочиню для своих девочек что-нибудь романтичное.

  А мне опять гони денежки на костюмы, — ввернул директор.

Хозяин дома перестал жевать, оглядел всех посерьезневшим взором и произнес:

— Особо хотелось бы выделить режиссуру фильма. Позволю себе, товарищи, напомнить, с каким вкусом показал Александров цирковое представление.

  И как поэтично! — вторила мужу Елена Анатольевна. — Вот уж поистине Александров нарисовал нам цирк будущего.

Вощакин поддакнул поучительно:

— Во всяком случае, постановщик фильма наметил путь, по какому должен идти советский цирк.

Алешины глаза голубовато светились напряженным вниманием; он вслушивался, понимая, что разговор ведется о важном и стремился уяснить для себя, что из сказанного здесь ему пригодится.

  Помяните мое слово, —   убежденно сказал Борис, разливая третью бутылку вина, — наш цирк многое позаимствует у Александрова, и в первую очередь его стилистику.

Елена Анатольевна оглядела быстрым взглядом стол и, обратясь к Серго, кивнула на стопку глубоких тарелок, стоящих на комоде.

  Алексей Иванович, миленький, расставьте, будьте добры. — А сама ловко собрала закусочные тарелки и унесла в сени. Через минуту-другую она вернулась, неся перед собой большую кастрюлю.

  Как любезные гости относятся к украинскому борщу?

В ответ мужчины одобрительно загудели. Разливая борщ по тарелкам, она сказала:

  У меня не выходит из головы этот полет Чкалова. Подумать только: из Москвы в Америку без посадки! Фантастика!

В разговор об авиации втянулись и Вощакин, и Вольный, и Туганов, он был особенно речист, так интересно рассуждал об авиамоторах, о системах самолетов, о дирижаблях, об авианосцах. Достижения нашего воздушного флота были в ту пору в центре всеобщего внимания.

Алексей любовался Бобом. Какой знающий человек! И как весело, находчиво исполняет обязанности тамады. Вот только крайне смутил своим тостом в его, Алеши, честь — уж очень расхвалил. А того более, вогнал в краску поцелуй Елены Анатольевны; она повернулась к нему, приложила горячие ладони к его щекам, подняла ему голову так, что-

бы их глаза встретились и поцеловала по-матерински в лоб... После той безвкусной пищи, какой Сергеев питался в столовках и кафе, приготовленные умелой «мадам Вольной», как ее называл Борис, блюда: наваристый борщ, аппетитный бефстроганов, гарнированный жареным картофелем, оранжевыми дольками моркови и зеленым горошком, мороженое на десерт, кофе и ликер — все это показалось ему царским пиршеством. Ощущение сытости и своей причастности ко всем этим уважаемым людям настроило его на блаженный лад. Он чувствовал себя удачливым, смелым, раскрепощенным. Когда еще ему было так весело,          как сейчас   в этом глинобитном флигеле, где воцарился смех: Туганов с Вольным состязались в рассказывании курьезных случаев в актерской практике. Ни разу Алеше не доводилось видеть директора хохочущим: он гоготал, качаясь из стороны в сторону и отмахиваясь руками.

К концу третьего часа, что длилось застолье, в голове у Алеши все перемешалось: уж больно много впечатлений. Да и выпито порядком... Позднее, когда ему случалось вспоминать обед у Вольных, он относил его к счастливейшим моментам своей жизни.

 

58

В самом конце мая 1937 года ташкентский цирк перешел в ведение Главного управления цирками.

Серго получил направление в Пермь и стал готовиться к отъезду, намеченному на второе июня.

Накануне, под конец представления, в его гримировочную ввалился Туганов, весь какой-то взбудораженный, расхристанный, — и это он-то аккуратист, чистюля — глядел осоловелым взглядом и бормотал что-то себе под нос. Таким Алексей его еще не знал.

Боб развалился на сундуке и сразу же заснул.

Когда коверный после очередной игровой паузы вернулся к себе, балетмейстер уже сидел, опустив голову и опершись руками о колени. Покрутив головой, будто хотел стряхнуть навязчивую мысль, от которой никак не удавалось освободиться, он сказал утомленно:

  Отведи меня, Лёсик, домой.

  Отведу, отведу. Закончу и отведу. Непривычно капризным тоном Боб произнес:

  Сейчас отведи!

  Как же сейчас, когда у меня еще два выхода. Сам посуди. — Он ласково взял друга за плечи и положил на сундук. — Полежи, миленький, полежи... Сосни чуток. А я мигом, вот увидишь...

Неожиданно ему вспомнилось, как в детстве, когда он заболел корью, мать теми же словами и тем же голосом укладывала его в постель.

Закончив работу, Серго наскоро переоделся и повел друга по тускло освещенной улице, овеянной уже ночной прохладой. Приятель шел, тяжело повиснув на Алешиной руке. Из его бессвязного бормотания можно было разобрать только, что толковал он о черном кофе.

  Возьми ключ... Да не там. В левом кармане... Открывай... Ну, что, черт возьми, ты копаешься там... Вот человек, дверь открыть не может...

Войдя в дом, хозяин грузно плюхнулся в кресло и отправил терпеливого прислужника на кухню варить кофе, выкрикивая распоряжения, как размолоть кофейные зерна, сколько ложек положить в кофейник, сколько добавить сахара и соли.

Алексей, держа в руке горячий кофейник, растормошил задремавшего наставника и вложил ему в руку чашку густого кофе. — Чего стоишь... Почему себе не налил?...

  Не хочу на ночь.

Боб отпивал жадными глотками.

  Принеси, будь добр, сухариков, там в шкафчике на верхней полке в синем пакете...

Хмель отступал медленно. Борис все еще оставался в плену опьяненности. Но речь стала более внятной; на него напала говорливость. Мысли шли отрывочно; высказывал он их непоследовательно, перескакивая с пятого на десятое. Боб говорил, что все разлетаются — кто куда; предстоящее расставание нагоняет на него чертовскую грусть, говорил, что он привязался к своему «парвеню»*.

*Человек из средних классов, добившийся доступа в аристократическую среду и подражающий аристократам в своем поведении.

  Горько терять близкое тебе... Нет, ты не можешь понять, как художник влюбляется в свое творение... Да, да я — Пигмалион, я изваял тебя... Налей еще... Я вложил в тебя душу, свою душу... Вот так-то, мсье, Серго...

Он увидел себя в зеркале, провел ладонью по мятому лицу: «Фу, какая мерзость...» — и стал поправлять прическу и съехавший набок галстук.

И вдруг раздраженно стянул его с шеи, сбросил пиджак и надел темно-зеленый махровый халат.

  Правильно, товарищ Лёсик, говаривал Пикассо: «Люблю жить в бедности... при больших деньгах».

Алексей улыбнулся, поднял с пола пиджак, повесил его на спинку стула и сказал:

  Лег бы ты, А?... Отоспался бы...

— Ни в коем случае... Иди к черту!... Я в трауре: осиротел цирк... Остался без своего фаворита... Пус-то-та.., — произнес он тоном провинциального трагика времен Сумарокова. И продолжил: «Пустота — летите в звезды врезываясь, ни тебе аванса, ни пивной — трезвость...» Предвижу экономический кризис ташкентского циркуса... А-а-а, — отмахнулся он, — что ты в этом понимаешь. У тебя на уме одни только репризы... Правда, в них ты... в них... —Туганов упрямо тряхнул головой, — вот что, Лёсик, было бы тебе известно: Иисус свои проповеди всегда начинал словами: «Истину говорю вам». Вот и я говорю тебе самую, самую истину... говорю вслед за Сальери: «Ты, Моцарт, бог и сам того не знаешь...».

К словам приятеля Алексей относился несерьезно. Мелит всякий вздор... Уши вянут... Вот также и отец бывало: завалится домой в подпитии и несет под ворчню матери всякую завиральную чушь... Неожиданно он почувствовал как у него засосало под ложечкой, живот подтянуло от голода: в это время он привык ужинать. «Пора кончать эту бодягу. Пускай отоспится».

  Где у тебя простынка, одеяло и все такое?

  Зачем?

  Постелю.

  Не дури... Налей-ка лучше мне кофе. Постой, он уже, поди, остыл.

  Не много ли, Боб, на ночь. Ведь не уснешь.

  Не твое собачье дело... Поди, подогрей.

После третьей чашки, похоже, его немного отпустило. Бледность сошла с лица и под глазами исчезли тени. Исчезла и ершистость. Он указал, где держит постельные принадлежности. Пока Алеша стелил, он подпер голову рукой и пустился в рассуждения:

  Скажи, малыш, в чем сила Вощакина?... А-а, не знаешь... Сила Вощакина в организаторском даре... А в чем сила Александра Ивановича? В трудолюбии. В чем сила милейшей Елены Прекрасной? В актерской культуре. Ну и, наконец, в чем, мсье, ваша сила? В интуиции... Интуиция, милок, у тебя замещает интеллект... Но это не все. Сила твоя, Алексей Сергеев, в уникальном чувстве комического... Это в тебе врожденное, как у теленка: рога на лбу еще не показались, а он, прохвост, уже бодается... Стой, стой! Не с этой стороны. Я сплю головой туда. Посмотри, на одеяло должна быть метка... Нашел? Меткой к голове... Эх, малыш, взять бы тебя да перенести за океан...

  Это с какой же стати?

  Там на окраине Лос-Анджелеса располагается Голливуд, не счесть киностудий.

  Что же я там потерял?

Боб пояснил, что в Голливуде его, Лесика, живенько пристроили бы к делу. Там охотятся за комиками. Там

тебе не было бы цены.

  Ну, а если не комиком, так на худой конец гэгменом.

Сказанное польстило самолюбию Сергеева, но вслух он сказал:

  Чего болтать о нереальном.

«Пора кончать эту бодягу», — подумал он и решительно подхватив друга на руки, перенес на диван. Боб покорно дал раздеть себя.

  Знаешь, старина, о чем я покумекал? О бренности земного существования. Согласно с учением Пифагора, души умерших переселяются в различных животных... Кем бы, по-твоему, стал... Ну, скажем, Мишель? Пожалуй, шакалом. Как? Согласен? А кем я? Полагаю, соболем, ну, может шиншиллой. Ну, а ты?... Ты, наверняка, воплотился бы в ягненка.

Подтыкая под бока друга одеяло, как это делала мать, когда он, Лесик, был малышом, Серго сказал, похлопав друга по плечу:

— Спи. Я запру тебя на ключ. А утром, когда пойду на музыку —завтра у меня последний урок — отопру. И мы опять вместе позавтракаем. Идет? Ну, будь, мой дорогой!...

 

59

Поезд отправлялся в двадцать три пятьдесят семь. Сергеев уже распрощался с милыми хозяевами, с которыми прожил